Толстяк продолжал наблюдать за мной, продолжал думать. Я попытался ослабить веревки, которые впились в мне в руки, забыть об ушибах и пульсирующей головной боли, которую не чувствовал перед лицом более серьезной опасности.

В комнате стоял холод. Резиновым, похоже, было нормально в масках и перчатках, а толстяка защищал слой жира, и он был невосприимчив к холоду, но я, вдобавок ко всем своим бедам, продрог до костей. Я задумался, не был ли холод специально запланирован как средство дополнительного воздействия на моего пожилого отца. Нет, скорее простая случайность: в этой комнате вообще не могло быть уютно.

В сущности, это была гостиная небольшого дома, где живут люди среднего класса и среднего достатка. Дом построен, по моим предположениям, в тридцатые годы. Чтобы оставить толстяку свободное пространство для маневров, мебель сдвинули к стенам, оклеенным полосатыми кремовыми обоями. Обстановка не впечатляла: гарнитур из трех предметов, обитых розовым ситцем, раздвижной стол, стандартная лампа с абажуром кофейного цвета и горка для демонстрации посуды, потом нечего было демонстрировать. И ни тебе ковра на березовом паркете, ни безделушек, ни книг или журналов - вообще ничего личного. Комната пустая, как душа моего отца, но не в его вкусе.

И это ни в малейшей степени не соответствовало тому, что мне представлялось личностью толстяка.

–  Я освобожу тебя, - заявил он, - но на определенных условиях.

Я ждал. Он изучал меня, все еще тянул время.

–  Если ты не будешь точно следовать моим указаниям, я разорю конюшни твоего отца.

У меня рот открылся от изумления. Я захлопнул его, лязгнув зубами.

–  Вижу, ты сомневаешься, что мне это удастся. Не сомневайся. Я уничтожал и кое-что посерьезнее ваших ничтожных скаковых конюшен.

Я не отреагировал на слово «ничтожные». Мне уже давно известно, что не стоит возмущаться или спорить: это означает занять оборонительную позицию, что только на пользу противнику. В Роули-Лодж, о чем он, несомненно, знал, стояло восемьдесят пять чистокровок, чья совокупная цена доходила до шести миллионов фунтов.

–  Как?
– бесстрастно спросил я.

Он пожал плечами:

–  Для тебя важнее узнать другое - как удержать меня от этого. В сущности, не так уж и сложно.

–  Просто лошади должны участвовать в скачках по вашим указаниям?
– равнодушно предположил я.
– Проигрывать, когда вы прикажете?

Новый приступ гнева исказил пухлые черты лица, и рука с револьвером оторвалась на шесть дюймов от колена. Потом медленно расслабилась, и оружие заняло прежнее место.

–  Я не дешевый мошенник, - сказал он сурово. «Однако же, - подумал я, - ты остро реагируешь даже на непреднамеренное оскорбление, и когда-нибудь, если игра продолжится достаточно долго, я воспользуюсь этим преимуществом».

–  Извините, - сказал я без тени насмешки, - но эти резиновые маски не высшего уровня.

Он мельком взглянул с раздражением на две фигуры, стоявшие позади меня.

–  Маски - это их собственная инициатива. Они чувствуют себя в большей безопасности, если их нельзя узнать.

Как разбойники с большой дороги, подумал я, которых в конце вздернут.

–  Можешь назначать своих лошадей на скачки, как тебе угодно. Действуй по собственному выбору… за одним исключением.

Я никак не отреагировал. Он пожал плечами и продолжал:

–  Ты возьмешь на работу человека, которого я пришлю к тебе.

–  Нет, - ответил я.

–  Да.
– Он смотрел на меня в упор.
– Ты возьмешь на работу этого человека. Если не сделаешь, я уничтожу конюшни.

–  С ума сойти. Это же бессмысленно!
– настаивал я.

–  Нет, не бессмысленно, - возразил он.
– Более того, ты никому не скажешь, что вынужден был взять на работу этого человека. Ты убедишь всех, что делаешь это по своей воле. В особенности не вздумай жаловаться полиции о сегодняшней ночи или о том, что еще может случиться. Посмеешь предпринять какие-то действия, чтобы дискредитировать этого человека или заставить его уйти из твоих конюшен, и весь твой бизнес на этом закончится.
– Он помолчал.
– Понимаешь? Если ты будешь любым способом препятствовать моему человеку, твоему отцу некуда будет возвращаться, когда он выйдет из больницы.

После короткого напряженного молчания я спросил:

–  В каком качестве этот человек должен работать у меня?

–  Он будет участвовать в скачках, - сказал толстяк.
– Он жокей.

У меня задергалось веко. Он это заметил. В первый раз он действительно достал меня.

Все стало ясно. Ему и не нужно говорить мне каждый раз, что он хочет проиграть скачки. Достаточно сказать это своему человеку.

–  Нам не нужен жокей, - сказал я.
– У нас уже есть Томми Хойлейк.

–  Твой новый жокей постепенно займет его место.