Я ничего не сказал.

–  Ты исправишь это. Скажешь газетчикам, что скакать будет Алессандро. Ты посадишь в субботу на Архангела Алессандро.

Помедлив, я произнес:

–  При всем желании я не смог бы дать эту лошадь Алессандро. Владелец не допустит.

–  Ты должен найти способ, - возразил Энсо.
– Хватит блокировать мои приказы, хватит выставлять непреодолимые причины, почему ты не можешь делать так, как я говорю. На этот раз выполнишь все, что я требую. На этот раз ты будешь думать, как выполнить мои указания, а не как уклониться от них.

Я молчал.

–  И ты не будешь переманивать от меня моего сына.

–  И в мыслях не было.

–  Лжец!
– Он вспыхнул, как магний, а голос поднялся на пол-октавы.
– Я только слышу: Нейл Гриффон то, Нейл Гриффон это, да Нейл Гриффон полагает, я столько раз слышал твое имя, что готов перерезать… тебе… глотку.
– Он почти кричал, выталкивая из себя последние слова, руки дрожали, и дуло револьвера плясало вокруг цели.

Я почувствовал спазмы в желудке, а запястья без толку задергались в путах.

Энсо подошел на шаг ближе и заорал, сбиваясь на визг:

–  Что хочет мой сын, я дам ему. Я! Я! Я дам ему, что он хочет.

–  Понятно, - сказал я и отметил, что понимание ситуации ни на шаг не приближает меня к выходу из нее.

–  Таких нет, кто не делает, что я скажу!
– орал он.
– Ни одного. Когда Энсо Ривера приказывает людям, они делают.

Любое мое слово могло еще больше распалить его, поэтому я просто молчал. Он придвинулся еще на шаг, блистая золотыми коронками зубов и обдавая меня тяжелой волной запаха своего лосьона.

–  Ты тоже, - сказал он.
– Ты будешь делать то, что я скажу. Нет человека, который бы похвастался, что он не повиновался Энсо Ривере. Таких нет в живых, кто ослушался Энсо Риверу.
– Револьвер опять задергался в руке, а Кэл поднял свой «ли-энфилд», чтобы у меня не осталось сомнений на этот счет.
– Ты уже был бы трупом, - сказал Ривера.
– И я хочу убить тебя.
– Он вытянул вперед голову на короткой шее - ястребиный нос, черные глаза, опасные, как напалм.
– Но мой сын… мой сын говорит, что навсегда возненавидит меня, если я тебя убью… Из-за этого мне еще сильнее хочется убить тебя… никогда мне так сильно не хотелось убить.

Новый шаг - глушитель уткнулся в мой тонкий шерстяной свитер, а сердце-то билось всего в паре дюймов под ним. Я боялся, что он все-таки рискнет, сообразив, что Алессандро со временем стерпится с гибелью своей жокейской карьеры; я боялся, что Энсо поверит, что все, так или иначе, войдет в норму и жизнь вернется на круги своя - к тому самому дню, когда его сын сказал мимоходом: «Я хочу скакать в Дерби на Архангеле».

Я боялся.

Но Энсо не спустил курок. Он сказал, словно одно неумолимо вытекало из другого, как, наверное, оно и было:

–  Итак, я не убью тебя… но я заставлю тебя делать то, что я скажу. Я не могу допустить, чтобы ты не делал, что я скажу. Я тебя заставлю…

Я не спрашивал как. Есть вопросы настолько глупые, что их лучше не задавать. Я весь вспотел и был уверен, что Энсо прочел мои дурные предчувствия, а он еще ничего не сделал, только угрожал.

–  Алессандро будет скакать на Архангеле, - повторил он.
– Послезавтра. На приз в две тысячи гиней.

Лицо Энсо было так близко, что я видел черные поры на нездоровой коже.

Я ничего не сказал. Он не требовал обещаний. Он приказывал.

Отступив на шаг, он кивнул Карло. Тот полез в сумку с инструментом и вытащил из нее дубинку, очень похожую на ту, что я подобрал в деннике Бакрема.

Дадут сначала промазин? Никакого промазина.

Они не стали попусту тратить время: я же не лошадь, не взбрыкну. Карло просто подошел ко мне, поднял правую руку с резиновой дубинкой и ударил изо всех сил. Правда, к работе своей он отнесся серьезно, захотел сделать получше, чтобы было чем гордиться: перед ударом точно выбрал направление. Не самое губительное для меня: не вывернутый локоть, а ключица.

Не так страшно, мелькнула мысль в первые две секунды, когда только онемело плечо: жокеи в стипль-чезе то и дело ломают ключицы, падая с лошадей у препятствий, и не устраивают из этого трагедий… Но разница была, и заключалась она в том, что моя рука испытывала момент скручивания и напряжения, выражаясь техническими терминами. Здесь действовал принцип знаменитого рычага Архимеда: рука растянута, имеет точку опоры, и после удара концы ключицы разъехались в стороны. Когда онемение прошло, я почувствовал дикую боль, сухожилия на. шее напряглись как струны, силясь сдержать крик, рвущийся из глотки.