Бронников снова скованно кивнул.

– Ну да… понимаю.

– Вчера состоялось заседание Секретариата Московского отделения Союза писателей. Товарищи составили соответствующее письмо. С осуждением действий этого так называемого академика…

Кувшинников замолчал. Бронников, впрочем, все уже понял.

– Вот я и говорю, Герман Алексеевич. Думаю, дела ваши в издательстве можно будет поправить… Подпишите. Уверяю вас, в совсем недурственной компании окажетесь!

– Почему я? – спросил Бронников.

– Да как вам сказать. – Кувшинников пошевелил пальцами, подбирая слова. – Хочется свежей крови! Понимаете?

– Ну да, – пробормотал Бронников. – Вам хочется свежей крови…

– Конечно! Новое поколение писателей должно как-то проявить себя! Доказать преданность идеалам, делу партии, в конце концов!.. Так подписываете?

Бронников молчал.

– Не понял, – насторожился Кувшинников. – Я же вам что толкую, Герман Алексеевич. Подписываете – книжка возвращается в план… и все у вас будет в порядке! И про нелепую эту вашу писанину для “Континента” все забывают!

– Понятно… А если не подписываю?

– Не подписываете? – Секретарь хмуро уставился на него, потом взял справа от себя какой-то другой лист. – А если не подписываете, то вот, пожалуйста. Можете ознакомиться. Вчера на том же заседании Секретариата было принято решение о вашем исключении из Союза советских писателей… за действия, несовместимые с высоким званием. Завтра же пойдет в ход. Выбирайте!

Он бросил лист на стол и оскалился в улыбке.

Бронников еще секунду молча смотрел в желтые глаза секретаря. Потом медленно встал.

– Знаете, Василий Дмитриевич… – неуверенно проговорил он.

Кувшинников подался чуть вперед – дескать, он весь внимание.

– Знаете, Василий Дмитриевич, – повторил Бронников. – Я подписывать ничего не буду. Ни к чему это. А вы… – Снова замялся, подыскивая слова, смогшие бы коротко выразить новое знание: – Вы бы о себе подумали, Василий Дмитриевич. Честное слово!

Довольно жалко улыбнулся и пошел к двери.

Секретарь вскочил.

– Ах, так? Ты что же думаешь, в комнатке отсидеться? – орал он в спину. – Ты у кого эту комнатку получил?! Да тебя через две недели в этой комнатке не будет! Еще покусаешь у нас локти, вражина!..

– А к вам тут заходили, – сказала Алевтина Петровна, когда Бронников подрагивающими руками отпер дверь квартиры. Она, в свою очередь, собиралась уходить: стояла в прихожей уже в пуховом платке, держа в руках пальто.

– Кто заходил?

– Семен Семенычем сказался, – сообщила Алевтина Петровна. – Молодой такой человек, симпатичный. Шапка хорошая… Как там, морозит?

– Заворачивает, – кивнул Бронников, потом спросил безучастно: – Прядки вот здесь седой не заметили?

– Да, да! – Алевтина Петровна закивала. – Вот тут и есть, правильно вы показываете… приметная такая.

– Понятно, – сказал он. – Спасибо.

– Сказал, еще зайдет, – добавила соседка, и Бронников, еще раз кивнув, прошел к себе.

Он переоделся в домашнее, заварил чаю и расхаживал теперь по комнате, чувствуя неутихающее клокотание в груди и почти вслух проборматывая те фразы, что не досказал этой сволочи Кувшинникову. Кувшинников отбрехивался, но все же в их призрачном диалоге Бронников по всем статьям клал его на лопатки. Сволочи!.. Украли рукопись – и хорошо, что украли! Молодцы! Эти семьдесят страниц содержали только часть правды! Часть, а не всю! Потому что он боялся, когда писал! Боялся, что кто-нибудь узнает об этом!.. боялся, что аннулируют договор с издательством!.. боялся, что исключат из Союза!.. и тогда не будет следующих договоров, и гонораров, и поездок, и всего того важного и приятного, что сопровождает жизнь успешного советского писателя!.. Ах, спасибо вам огромное, товарищ Кувшинников! И вам тоже, дорогой товарищ Семен Семенович! Или мне как вас уже назвать – гражданином? Еще не пришла пора?.. Спасибо огромное! Вы меня от всей этой шелухи освободили! Нет, слава богу, ни договора, ни Союза! Так что имейте в виду, товарищи-граждане, бояться мне теперь нечего!..

Он шагал из угла в угол, по-арестантски, если взглянуть со стороны, заложив руки за спину, и с угрюмым восторгом вновь и вновь мысленно пролистывал будущую рукопись – куда более полную, куда более честную: уже без единого умолчания, без этих глупых попыток и правду написать, и остаться для них близким и хорошим! О-о-о, как много теперь в нее войдет! Как много он еще узнает!.. Если уж вы, граждане-товарищи, так меня прикладываете за ту половинчатую, сквозь зубы процеженную правду!.. то чего теперь бояться? Нет, дорогие, теперь у нас с вами разговор пойдет иной!.. Сто лет? – пожалуйста! Сто так сто! Но если сто, то простите, гражданин начальник: получайте как есть! Без купюр, так сказать! В натуральном, если можно так выразиться, виде!

Бронников утробно и мрачно гыкнул, не сдержав своего мстительного, горячего как кипяток, раскаленного восторга, – и вздрогнул, потому что в прихожей послышался звонок.

К двери он шел, чуть ли не потирая руки – настолько теперь не боялся, настолько был готов увидеть рожу этого Семена Семеновича! Говорить? – поговорим!..

Резко щелкнул запором, распахнул дверь.

– Ты?! – изумленно спросил Бронников, отступая.

Кира сняла пушистую шапку, чтобы встряхнуть от снега, и волосы рассыпались по плечам.