Шрифт:
– Чего он бухтит? – поинтересовался Симонов.
– Рустам! – крикнул Плетнев. – Пойди сюда, пожалуйста! Переводчик нужен!
Шукуров подошел.
– Начальник охраны вроде, – пояснил Симонов. – Спроси, точно ли.
Шукуров задал вопрос. Джандад, помедлив, заговорил, криво усмехаясь и переводя горящий взгляд с одного из них на другого.
Шукуров неожиданно взорвался, заорал, яростно замахнулся.
Джандад сжал зубы и гордо вскинул голову.
– Что он?
Шукуров отвел от него взгляд и нехотя ответил Ромашову:
– А, херню какую-то несет, товарищ майор!..
– Переведи!
– Ну, – начал Шукуров, явно конфузясь. – Говорит, что… в общем, шакалы вы, говорит. Подлецы и предатели. Правнуки, говорит, об этом помнить будут. Нет вам, говорит, прощения…
– Это он про кого? – спросил Ромашов, угрюмо меря Джандада взглядом.
Шукуров развел руками.
– Про нас.
– Сам он шакал! Козел!
Ромашов отвернулся. Щурясь, стал смотреть на изуродованный купол Тадж-Бека.
– Так куда его, Михал Михалыч? – спросил Первухин, зло глядя на Джандада. – Может, того? За угол да шлепнуть?
Ромашов сверкнул на него взглядом из-под насупленных бровей.
– Я тебе шлепну!.. В посольство вези. Пусть там разбираются.
И двинулся к машине.
* * *
Коридор был выложен кафельной плиткой. Песчинки визжали под ногами. Звук шагов гулко отдавался от стен.
С ними был майор-кадровик – в чистой афганской форме, с черной папкой в руках.
У двери стоял вооруженный солдат “мусульманского” батальона. Увидев вошедших, отступил в сторону.
Они вошли внутрь.
Одна из люминесцентных ламп моргала и щелкала в ритме какой-то безумной морзянки.
Здесь тоже были кафельные полы. И кафельные стены.
За столом у низкого окна, сплошь замазанного известкой, сидел пожилой человек в белом не очень чистом халате, в такой же белой шапке и клеенчатом фартуке.
Когда они вошли, он встал.
В помещении стояли одиннадцать солдатских носилок. Убитые были накрыты простынями.
Кадровик остановился у первых носилок, деловито раскрыл папку, достал карандаш.
Служитель откинул простыню. Плетнев увидел мертвое лицо Князева. Через секунду отвел взгляд.
– Так, – тяжелым глухим голосом сказал Симонов. – Полковник Князев… Григорий Трофимович.
Служитель закрыл лицо Князева простыней и перешел к следующим носилкам.
Кадровик проборматывал то, что писал. И было слышно, как карандаш шуршит по бумаге.
– Князев… Трофимович… Дальше.
Служитель откинул простыню с бескровного лица.
Это был Раздоров.
– Эх, елки-палки! Ну что ж ты будешь делать, а!.. – пробормотал Симонов. – Раздоров. Капитан Раздоров. Владимир Варфоломеевич.
– Раздоров… Вар-фо-ло-ме-евич… – Кадровик покачал головой: мол, надо же, какие еще имена попадаются! – Так. Дальше.
Тело в грязном белом халате, обильно пропитанном почернелой кровью. Лицо Николая Петровича разгладилось.
– Врач, – констатировал Симонов. – Надо у посольских спросить.
Плетнев сглотнул комок.
– Не надо. Я знаю. Это полковник Кузнецов. Николай Петрович Кузнецов.
– Точно? – подозрительно взглянув, спросил кадровик.
Плетнев отвернулся.
На четвертых носилках лежал Зубов. Его лицо, прежде всегда смеющееся и розовое, было искажено гримасой боли и залито бледной синевой – как будто неумелым гримом.
– Зубов…
– Да, Зубов, – ровно сказал Ромашов. – Константин Алексеевич Зубов. Капитан.
Кадровик записал, по-прежнему приборматывая себе под нос.
Они перешли дальше.
Служитель откинул простыню.
Плетнев всего ожидал. Но только не этого!
– Серега!.. – нечаянно сказал он.
Сделал два гулких шага, опустился на колени.
Коснулся плеча.
Ромашов тяжело вздохнул.
– Лейтенант Астафьев. Сергей Васильевич…
Кадровик строчил карандашом по бумаге.
– Жалко парня, – сказал служитель, набрасывая простыню на Сережино лицо. – Рикошет. Плашмя в висок. Пуля-дура, как говорится…
Носилки Астафьева загораживали проход к следующим, и он, наклонившись, с кряхтением их подвинул.
Голова Астафьева под простыней чуть заметно качнулась.
– Осторожней же! – сказал Плетнев.
Служитель распрямился и посмотрел на него.
– Вы, товарищ военный, не знаю вашего чина-звания, – сказал он со вздохом. – Вы бы лучше о живых беспокоились. А о мертвых-то уж что… Мы к ним со всем уважением.