Он с разбегу ударил ногой в середину между створками двери. Они распахнулись во всю ширь. Звякнули об ограничители и начали закрываться.

Но Плетнев уже бросил в коридор гранату.

Пропустив ее, зеркальные двери закрылись. Плетнев не видел, как медленно летела его граната. Очень медленно, кувыркаясь в полете, она сантиметр за сантиметром преодолевала назначенный ей путь.

Зеркальные створки схлопнулись, поэтому он не мог увидеть и расширенных от ужаса глаз Веры.

Граната все летела, поблескивая своими рубчатыми боками в неверном мерцающем свете.

Амин поднял голову, равнодушно следя за ее медленным полетом.

Его лицо превратилось в почти безжизненную маску, отражавшую не страх, а обреченное понимание.

Он еще крепче прижал к себе сына, закрыл его глаза теплой ладонью.

Сам он рос без отца…

Их дом стоял на окраине Пагмана – дачного пригорода Кабула. Загородные виллы, укрытые зеленью садов, ручьи, щебет соловьев в теплой ночи… Отец, молодой потомок знатного рода, был крупным чиновником в администрации Захир Шаха. К сожалению, он рано умер – Хафизулле не было и шести лет. Это навсегда поселило в его сердце печаль. Они владели землями и акциями Хлопковой компании. Мать занималась собой. Им занимался старший брат – Мансур… следил за учебой, практиковал в английском и французском… Хафизулла окончил педучилище… университет… Преподавал математику в лицее. Стажировка в США… Он работал над диссертацией, а его выслали за то, что он якобы будоражил афганских студентов. Какая глупость!.. будоражил, да, тогда уже вел политическую работу!.. Казалось бы, какое дело американцам до него? Он думал вовсе не о том, чтобы навредить их сытой стране! Он всего лишь хотел, чтобы его собственная страна тоже была сытой, счастливой, независимой! И понимал, что единственный путь к этому – революция!.. Потом они встретились с Тараки… горячка работы… политика, подполье!.. И дальше, дальше! – по высоким крутым ступеням, на каждой из которых можно было сломить голову!.. Многие и сломили… многих нет… нет и Тараки… через мгновение его тоже не будет!..

Зачем же тогда все было? В чем смысл?.. Ведь кто-то должен знать ответ на этот вопрос! Кто-то ведь должен!..

Ему мгновенно представилось, что где-то невдалеке от Тадж-Бека в густой мгле, рассеиваемой лишь неверным светом мечущихся прожекторов и трассеров, отмечающих прохождение очередного роя смертоносных пчел, почти на самой вершине горы Кухи Асман, на большом камне, подножие которого прячется в бурых зарослях побитой морозом эфедры, сидит ангел.

У него два крыла, каждое из которых более всего походит на мягкое струение неяркого света – как лунные лучи, через силу пробившиеся сквозь пелену ночных облаков. Едва различимое мерцание начинается у плеч, плавно стекает вниз, понемногу розовея, а ближе к свисающим со скалы концам эти призрачные полотнища отдают багровым.

Печально подперев голову тонкопалой рукой, ангел смотрит вниз, на дворец. У него темное, изборожденное морщинами старушечье лицо, совершенно неподвижное, как будто вовсе лишенное мимики. А пристальные и круглые, как у лемура, глаза никогда не моргают.

Он видит вспышки, каждая из которых вновь расцвечивает пласты темного дыма и уносит чью-то жизнь, сиренево-красные бутоны огня из пламегасителей, полыхание чадно горящих машин… слышит беспрестанное громыхание взрывов и треск выстрелов, сливающихся в надрывный и утомительный грохот, какой сопровождает работу тяжелых и опасных механизмов.

Настоящее кажется ангелу не столь кратким, каким оно является в куцем человеческом сознании, не способном полнокровно населить собой более двух или трех секунд. Настоящее ангела длится значительно дольше, и сейчас, сидя на камне, он проживает как текущее мгновение, так и то, что для людей уже давно стало прошлым. И то, что пока еще является для них будущим.

Ему удается видеть одновременно все обстоятельства, все событийные нити, опутавшие людей, яростно стремящихся уничтожить друг друга. Он понимает, что эти нити тянутся куда-то в даль, точнее – во многие и многие дали, в которых тоже существует нечто, имеющее касательство к тем будоражащим волнам страха и ненависти, что раз за разом накатывают на него, оставляя щекочущее и зябкое ощущение…

Он будет недвижно сидеть на камне до тех самых пор, пока не утихнет грохот взрывов и окрестные холмы станут озаряться лишь тусклым пламенем пожара, разгорающимся в третьем этаже дворца.

Когда из-за водораздела выглянет серп луны, ангел недовольно нахохлится и минуты полторы будет немигающе рассматривать его. А потом беззвучно взмахнет крыльями и растворится в серебристом сиянии…

Хафизулла крепко зажмурился.

Раздался взрыв.

Зеркальные створки разлетелись вдребезги, и через мгновение Плетнев бежал невесть куда, поливая свинцом все вокруг.

За ним неслись остальные.

Потом он остановился.

Выстрелы смолкли. В дыму и пыли маячили фигуры бойцов.

Звенящая тишина нарушалась только дальней стрельбой…

То и дело озираясь, он с автоматом наизготовку настороженно продвигался по коридору.

– А-а-а-а-а-а-а-а!

Плетнев невольно вздрогнул от этого душераздирающего вопля.

Женщина, выбежавшая из комнаты рядом с баром, дико крича, упала на колени, склонившись над телами сына и мужа.

– Ами-и-и-и-ин!

Няньки в лужах собственной крови лежали, как разломанные куклы, среди битых бутылок и деревянных обломков.

– Сволочи! Фашисты! Что вы делаете?!

Этот сдавленный крик тоже был страшен и гулок.

Плетнев оторопело перевел взгляд.

И в нескольких метрах от себя увидел Веру – в грязном, истерзанном врачебном халате, она стояла, жестом отчаяния прижав ладони к лицу.

Аникин, Первухин, Симонов и Голубков остановились у барной стойки.

Вера медленно шла туда же. Он шагнул навстречу.