— Тебе понравилось?

— Это не может нравиться или не нравиться, — сказала она. — Ведь это о твоем отце.

— Да.

— Ты уже не любил его тогда?

— Нет. Я всегда любил его. Просто тогда я наконец узнал его.

— Страшный рассказ и прекрасный.

— Рад, что он тебе понравился, — сказал он.

— Я отнесу тетради, — предложила она. — Люблю ходить к тебе, когда дверь заперта.

— Она заперта.

Когда они вернулись с пляжа, Кэтрин была в саду.

— Итак, вы вернулись, — сказала она.

— Да, — ответил Дэвид, — мы отлично поплавали. Жаль, тебя не было.

— Жаль, если ты успел это заметить.

— Где ты была? — спросил Дэвид.

— Ездила в Канны по делу. Вы оба опоздали к обеду.

— Извини, — сказал Дэвид. — Хочешь что-нибудь выпить перед обедом?

— Извини, Кэтрин, — сказала Марита. — Я буду через минуту.

— Ты по-прежнему пьешь до обеда? — спросила Кэтрин Дэвида.

— Да, — ответил он. — Думаю, это не страшно, если много двигаешься.

— Когда я пошла, на стойке стоял пустой стакан из-под виски.

— Да, — сказал Дэвид. — По правде говоря, я выпил пару стаканчиков.

— «По правде говоря», — передразнила его Кэтрин. — Каков аристократ!

— Аристократ? Что-то я не ощущаю себя аристократом. Скорее, туземцем-простофилей.

— Меня раздражает твоя манера говорить, — сказала она. — Твои словечки.

— Понятно, — сказал он. — Не хочешь ли махнуть, пока не принесли жратву?

— Не паясничай.

— Лучшие из клоунов обходятся без слов, — сказал он.

— А кто сказал, что ты лучший? Да, я хотела бы выпить, если тебе не трудно поухаживать за мной.

Он приготовил три мартини, отмерив равные порции в кувшин со льдом.

— Кому третий мартини?

— Марите.

— Твоей потаскухе?

— Кому-кому?

— Потаскухе.

— Наконец-то, — сказал Дэвид. — Никогда не слышал этого слова и думал, так и умру, не узнав, что это такое. Ты великолепна.

— Самое заурядное слово.

— Так-то оно так, — сказал Дэвид. — Но какое же нужно мужество, чтобы произнести его так вот запросто. Ну, дьяволенок, будь умницей. Почему бы не сказать «твоей смуглолицей любовнице»?

Кэтрин взяла стакан и отвернулась.

— И этот шут мне когда-то нравился, — сказала она.

— Попробуем держаться в рамках? — спросил Дэвид. — И ты, и я.

— Нет, — ответила она. — Вот идет твоя — не знаю уж, как назвать, а на вид, как всегда, мила и невинна. Дорогая, скажи мне, Дэвид работал сегодня, перед тем как приложиться к виски?

— Ты работал, Дэвид?

— Я закончил рассказ, — сказал Дэвид.

— Полагаю, Марита его уже прочла?

— Да, прочла.

— А вот я никогда не читала рассказов Дэвида. Не люблю мешать. Я лишь старалась обеспечить ему экономическую возможность писать как можно лучше.

Дэвид сделал глоток и взглянул на нее. Кэтрин была все так же очаровательна, смугла и красива, и светлая, цвета слоновой кости, полоска волос, точно шрам, пересекла лоб. Только глаза стали другими, да еще губы произносили чужие для нее слова.

— По-моему, это очень хороший рассказ, — сказала Марита. — Необычный и, как бы это сказать, pastorale. 33A под конец делается жутко. Мне трудно объяснить. Он по казался мне manifique 34.

— Что ж, — сказала Кэтрин, — поговорим по-французски. По-французски можно выразить столько необыкновенных чувств.

— Рассказ меня очень взволновал, — сказала Марита.

— Потому что его написал Дэвид или рассказ действительно первоклассный?

— И то и другое, — ответила девушка.

— Что ж, — сказала Кэтрин, — почему бы и мне не прочесть это великое произведение? В конце концов, я его субсидировала.

— Что ты сделала? — спросил Дэвид.