— Пейзаж есть пейзаж. И делать с ним ничего не надо. И «Прадо» есть «Прадо», — сказал Дэвид.

— Существует только то, что мы видим, — сказала она. — И я не хочу, чтобы я умерла и все исчезло.

— Ты запомнишь каждую милю нашего пути. Желтую землю, и седые горы, и гонимую ветром соломенную сечку, и длинные ряды сосен вдоль дороги. Ты запомнишь все, что видела и что чувствовала, и все это твое. Разве ты не запомнила Ле-Гро-дю-Руа или Эг-Морт и долину Камарг, которую мы исколесили на велосипедах? Все это останется.

— А что будет, когда я умру?

— Тогда не будет тебя.

— Но я не хочу умирать.

— Тогда живи, пока живется. Смотри, слушай и запоминай.

— А если не смогу запомнить?

Он говорил о смерти так, словно она ничего не меняла. Женщина выпила вино и посмотрела на толстые стены с зарешеченными окошками, выходившими на узкую улочку, где никогда не было солнца. А в открытую дверь видна была сводчатая галерея и яркий солнечный свет на стертых булыжниках площади.

— Опасно выходить за пределы своего мирка, — сказала Кэтрин. — Пожалуй, я вернусь в свой, наш мирок, который я выдумала. Я хочу сказать, мы выдумали. Я там пользовалась большим успехом. Прошло всего четыре недели. Вдруг мне опять повезет? Принесли салат, и теперь они не видели ничего, кроме зелени на темном столе да солнца на площади за сводчатой галереей.

— Тебе полегче? — спросил Дэвид.

— Да, — сказала она. — Я так много думала о себе, что снова стала несносной, как художник, у которого в голове только собственный портрет. Это было ужасно. Теперь мне лучше. Надеюсь, все будет хорошо.

Прошел сильный дождь, и жара спала. В затененной жалюзи просторной комнате отеля «Палас» было прохладно. Они вместе легли в глубокую ванну, а потом повернули кран, и стремительный поток воды со всей силой обрушился на их тела. Они растерли друг друга большими полотенцами и забрались в постель. Свежий ветер с моря проникал через ставни и ласкал их тела. Кэтрин лежала, подперев голову руками.

— А что, если мне снова превратиться в мальчика? Это не очень неприятно?

— Ты нравишься мне такая, как есть.

— Так заманчиво. Но наверное, в Испании следует быть осторожнее. Это такая строгая страна.

— Оставайся сама собой.

— А почему у тебя голос меняется, когда ты говоришь мне это? Пожалуй, я решусь.

— Нет. Не теперь.

— Спасибо и на этом. Тогда буду любить тебя как женщина, а уж потом…

— Ты — женщина. Женщина. Моя любимая девочка, Кэтрин.

— Да, я — твоя женщина, и я люблю тебя, люблю, люблю.

— Молчи.

— Не буду. Я — твоя Кэтрин, и я люблю тебя, ну пожалуйста, я люблю тебя всегда, всегда…

— Тебе незачем повторять это. Я сам вижу.

— Мне нравится говорить, и я должна и буду говорить. Я всегда была чудной и послушной девочкой и буду такой. Обязательно буду.

— Можешь не повторять.

— А я буду. Я говорю и говорила, и ты сам говорил. А теперь, пожалуйста. Ну пожалуйста.

Они лежали неподвижно, и она сказала:

— Я так люблю тебя, и ты такой замечательный муж.

— Не может быть!

— Я тебе понравилась?

— А ты как думаешь?

— Думаю, да.

— Очень.

— Раз обещала, то буду стараться. А теперь, можно, я снова стану мальчиком?

— Зачем?

— Ну чуть-чуть.

— Не понимаю.

— Все было чудесно, и мне хорошо, но ночью я хотела бы еще раз попробовать, если ты не против. Ну можно? Только если ты не против?

— Мне-то что?

— Значит, можно?

— Тебе очень хочется?

Он не спросил, нужно ли ей это, и все же она сказала:

— Не то чтобы мне это было нужно, но, пожалуйста, если можно, ладно?

— Ладно. — Он обнял ее и поцеловал.

— Кроме нас, никто не догадается, кто я. Мальчиком я буду только по ночам, и тебе не придется краснеть за меня. Можешь не волноваться.

— Ладно, малыш.

— Я соврала, что мне это не нужно. Сегодня на меня нашло так неожиданно.

Он закрыл глаза и старался ни о чем не думать, но ощущение потери не оставляло его.