ВСЕ ДОМА по Ирисовой и Магнолиевой улицам смотрятся так великолепно, когда видишь их впервые. Все они в три и четыре этажа, с белыми колоннами, все ведут счет годам с последнего бума в экономике, который был восемьдесят лет назад. Столетие назад. Дом за домом — пристроились среди ветвистых деревьев размером с зеленые грозовые тучи, среди зарослей дуба и ореха. Они обрамляют улицу Вязов, глядя друг на друга через укатанный газон. Когда видишь их впервые, они смотрятся так роскошно.

— Храмовые фасады, — сообщил Мисти Гэрроу Уилмот. Начиная примерно с 1798-го, американцы взялись строить нехитрые, но массивные фасады, в греческом ренессансе. К 1824-му году, сказал он, когда Уильям Стрикленд спроектировал Второй банк Соединенных Штатов в Филадельфии, пути назад не было. После — все здания, больше и маленькие, обязаны были иметь ряд рифленых колонн и фронтон угрожающих размеров в парадной части.

Люди называли их «односторонними домами», потому что все эти причудливые детали были сосредоточены у одного края. Остальная часть постройки была гладкой.

Так можно описать каждый дом на острове. Каждый фасад. Первое впечатление.

От здания Капитолия в Вашингтоне, округ Колумбия, до самого мелкого из коттеджей, — то, что архитекторы называют «греческий рак» — было везде.

— Для архитектуры, — сказал Гэрроу. — Это стало концом прогресса и началом повторной переработки.

Он встретил Мисти и Питера на автостанции в Лонг-Бич и повез их к парому.

Эти островные дома кажутся такими великолепными только пока не заметишь, что краска облупилась и усыпала землю у основания каждой колонны. Что кровельный фартук на крыше проржавел и свисает с краю гнутыми рыжими полосками. Что окна без стекол закрыты коричневыми кусками картона.

Три поколения плечом к плечу.

Ни одно вложение не останется твоим навечно. Это сказал ей Гэрроу Уилмот. Средства уже подходили к концу.

— Одно поколение создает капитал, — однажды поведал ей Гэрроу. — Следующее поколение бережет капитал. У третьего — он истощается. Люди вечно забывают, какой ценой семейству достается благосостояние.

Нацарапанные Питером слова — «…ваша кровь — наше золото…»

Просто на заметку: пока Мисти едет на встречу с детективом Стилтоном, все три часа езды до Питеровой камеры хранения, она собирает в целое все, что может припомнить о Гэрроу Уилмоте.

Впервые Мисти увидела остров Уэйтензи в первый визит с Питером, когда его отец катал их в древнем семейном «бьюике». Все машины на Уэйтензи были старые, начищенные и вощеные, но сиденья — заклеены кусками прозрачного пластыря, чтобы наружу не вылезала набивка. Обитая приборная доска растрескалась от избытка солнечного света. Хромированная филигрань и бампера — в пятнышках и бугорках ржавчины от соленого воздуха. Потускневшая краска под белым налетом окисла.

У Гэрроу были густые седые волосы, собранные надо лбом в корону. У него были голубые или серые глаза. Зубы — скорее желтые, чем белые. Выступающий острый нос и подбородок. В остальном он был худ и бледен. Гладок. У него пахло изо рта. Старый островной дом с персональным подгнившим интерьером.

— Этой машине десять лет, — сказал он. — Для автомобиля в прибрежной зоне это целая жизнь.

Он привез их к парому, и они ждали в доке, глядя поверх воды на темную зелень острова. Наши Питер и Мисти были на летних каникулах, искали работу, мечтали жить в городе, — в любом городе. Они поговаривали о том, чтобы все бросить и переехать в Нью-Йорк или Лос-Анджелес. В ожидании парома они обсуждали, что могли бы изучать живопись в Чикаго или в Сиэтле. Где-то, где каждый из них мог бы начать карьеру. Мисти помнится — ей пришлось трижды хлопнуть дверцей машины, прежде чем та осталась закрытой.

Это была та самая машина, в которой Питер пытался наложить на себя руки.

Та самая машина, в которой ты пытался наложить на себя руки. В которой ты принял свое снотворное.

Та самая машина, в которой едет она сейчас.

Сейчас на ее борту отпечатано — «Боннер и Миллз — КОГДА ВЫ ГОТОВЫ ПРЕКРАТИТЬ НАЧИНАТЬ ЗАНОВО».

Непонятному можно придать любой смысл.

На пароме в тот день Мисти сидела в машине, а Гэрроу и Питер стояли у перил.

Гэрроу склонился к Питеру и спросил:

— Ты уверен, что она — та самая?

Склонился к тебе. Отец и сын.

А Питер отозвался:

— Я видел ее картины. Точно, она.

Гэрроу поднял брови, его складочная мышца собрала кожу на лбу в длинные морщины, и он сказал:

— Тебе известно, что это значит.

А Питер улыбнулся, подняв, правда, только levator labii, мышцу недовольства, и ответил:

— Угу, само собой. Сраный я везунчик.

А его отец кивнул. Сказал:

— Это значит, мы наконец отстроим гостиницу.

Мамочка-хиппи говаривала Мисти, что Американская мечта — это такое богатство, которое дает возможность сбежать от окружающих. «Глянь на Говарда Хьюза в пентхаусе. На Уильяма Рэндольфа Хирста в Сан-Симеоне. Глянь на Бильтмор. На все пышные загородные дома, куда богатеи отправляются в изгнание. На эти самодельные Эдемы, где скрываются люди. Когда все рушится — а оно рушится всегда — мечтатель возвращается в мир».

— Поскреби любое благосостояние, — говаривала мамочка Мисти. — И обнаружишь кровь всего одно или два поколения назад.