Он кинулся к двери. За ним поспешили остальные. То, что они увидели, повергло всех в ужас. Посреди двора, развернувшись к воротам, стояла легкая пароконная повозка с тентом. На козлах сидел один из охранников каравана, а другой тащил к повозке Злату, зажав ей широкой ладонью рот. Девушка отчаянно сопротивлялась, но турок упрямо делал свое дело, подгоняемый окриками двух купцов, недавно пытавшихся выторговать «мальчика» у Тимофея.

— Стой! — закричал Богумир и выхватил из-за пояса пистолет.

— Не надо! — Сарват оттолкнул его и в два прыжка догнал охранника.

Но тот уже успел бросить девушку в повозку, а его приятель, сидевший на козлах, ударил коней кнутом. Грек, болгарин и француз кинулись на помощь арнауту, однако дорогу им преградили другие охранники каравана и несколько погонщиков.

— Бей! Бей! — топая ногами, орал толстый купец. — Бей их!

— Гони! — приказал кучеру мокрогубый.

Кони рванули. Сарват распластался в прыжке и успел вцепиться в упряжь. Повозка накренилась и начала заворачивать. Не обращая внимания на град ударов кнутом, албанец тянул лошадей к себе, упираясь в землю ногами и напрягаясь так, что на лбу вздулись жилы. Еще миг, и одна из лошадей, не выдержав соревнования с гигантом, рухнула на бок.

Кондас ловко отбил удар палки, с которой бросился на него погонщик мулов, и так двинул его кулаком в лицо, что тот рухнул, задрав к небу окровавленную бороду. Подхватив палку, грек начал молотить ею, щедро раздавая удары. Рядом, зло ощерив зубы, дрался Жозеф, орудуя выхваченным из рук охранника копьем. Богумир нещадно колотил врагов рукоятью пистолета, а Тимофей умело и расчетливо пробивался к спрятавшимся под навес купцам

Снова пригодились уроки наставников, учивших без оружия, одними голыми руками, прорываться через двойное и тройное кольцо врагов. Конечно, при этом неизбежно доставалось несколько крепких тумаков, но там, где проходил боец, получивший выучку в монастыре отца Зосимы, противники валились на землю, как сжатые серпом колосья, без вскрика, слышался лишь хруст раздробленных крепким кулаком челюстей и сломанных ребер. Пользоваться оружием Головин не хотел — пока в этом не было нужды. Каждая из сторон действовала только кулаками, ногами и палками.

Краем глаза казак заметил, что Сарват стянул с козел охранника, вырвал кнут и охаживает возницу по бокам и спине, вкладывая в удары всю скопившуюся у него злость. Злата выскочила из повозки с побледневшим лицом и прижалась к стене караван-сарая.

Ага, вот и проклятые работорговцы! Мокрогубый попытался убежать, но Тимофей достал его ударом каблука между лопаток, и турок врезался лбом в столб навеса. Головин быстро обернулся к толстяку.

— Амман! Пощади! — тонко заверещал тот, но безжалостный кулак вбил крик в рот; купец захлебнулся кровью и рухнул между штабелями тюков с товаром.

Пнув толстяка ногой, Тимофей оглянулся. Побоище закончилось. Погонщики и охранники каравана расползались на карачках, пятная утоптанную землю двора каплями крови из разбитых носов. Несколько человек валялись, не имея сил подняться. Сарват, с припухшей от удара кнута щекой, уводил дрожащую Злату в комнату.

У Жозефа была рассечена губа и разодрана одежда. Богумиру поставили огромную шишку на лбу и до крови распороли руку от запястья до локтя. Только Кондас и Головин отделались ссадинами на костяшках пальцев и несколькими ушибами.

— Уезжаем! Немедля! — вернувшись в комнату, приказал Тимофей и обернулся к греку: — Ты был прав, лучше переночевать в поле.

— Зачем уезжать? — Сарват пожал широченными плечами. — Обычное дело! Больше не сунутся, можешь мне поверить. Теперь все будут тихо сидеть по углам с таким видом, будто ничего не случилось.

Немного посовещавшись, решили остаться. Ночью по очереди караулили у двери, но их никто не беспокоил.

Рано утром собрались в дорогу. Вчерашних купцов нигде не было видно, даже побитые охранники и погонщики попрятались, боясь попасться на глаза грозному янычару. Из комнаты Тимофей выходил последним: он тщательно осмотрел стены, однако нигде не увидел загадочного значка. На всякий случай казак запасся угольком и решил оставить свой знак: вдруг это хоть как-то поможет запутать врагов? Все уже садились на коней, когда Головин заметил около двери соседней каморки неровный круг, перечеркнутый стрелой. Сердце сразу сжало болью: посланец отца Доната не ошибся!

Ну, погоди, Иуда! Придет день и час — и наступит конец твоим козням! Казак быстро нарисовал с другой стороны двери такой же круг, но стрелу развернул острием вверх, а над ней начертал «алеф». Пусть Али-ага и Юсуф поломают головы, когда увидят два разных знака!

Прыгнув в седло, он пропустил мимо себя спутников, приглядываясь к их рукам. Вот мимо проехал Кондас — он зевал и поеживался от утренней прохлады. Следом ехала Злата, ответившая на взгляд казака робкой улыбкой. Рядом с ней, держа поводья заводных лошадей, пропылил Богумир. Замыкали маленькую кавалькаду невозмутимый Сарват и веселый Жозеф.

Поглядев на его руки, Тимофей похолодел: пальцы француза были испачканы углем…

Похлопывая плетью по голенищу сапога, Али мрачно разглядывал стену караван-сарая: почему сегодня на ней вместо одного сразу три условных знака? Неужели человек хитроумного итальянца решил посмеяться над слугами Фасих-бея, загнавшими его на галеры, чтобы он там сумел втереться в доверие к русскому?

Вот условный значок — круг, перечеркнутый стрелой, и над ним буква «вав». Это означает, что все идет по заранее разработанному плану и нужно двигаться вслед за маленьким отрядом, который держит путь к столице благословенного владыки османов. Но с другой стороны двери еще один круг, перечеркнутый стрелой, и над ним буква «алеф», означающая сигнал тревоги! А чуть поодаль, в простенке, третий кружок, перечеркнутый простой черточкой прямо посередине, и над ним буква «мим». Это уже полная бессмыслица! Или шпион гяура Джакомо взбесился?