— Один? — Али-ага направился к дому. Хозяин, сгибаясь в униженном поклоне, семенил за ним.

— Нет, мой ага! С ним были четыре гуреба и мальчик-слуга с заводными лошадьми.

— Покажи, где они спали. У тебя много комнат?

— Нет, ага. Я бедный человек, очень бедный, — жалостливо затянул хозяин.

— Хватить ныть! Показывай! — Чернобородый Юсуф дал хозяину пинка.

Тот забежал вперед и распахнул перед агой дверь. Али шагнул через порог, за ним последовал Юсуф.

— Али-ага! — послышался голос Юсуфа. — Посмотрите на стену около очага!

Тем временем побирушка оставил миску с объедками и шаркающей походкой вышел за ворота, бормоча молитвы. Стражники беспрепятственно пропустили его, а один, самый сердобольный, даже дал ему горсть фиников. Нищий принял их со смиренной благодарностью…

Утоптанная множеством копыт и подошв, укатанная колесами телег, покрытая прокаленной солнцем пылью, дорога бежала меж зеленых полей, взбиралась к перевалам и опять спускалась в прохладные ущелья.

— Я-ху! — на турецкий манер кричал Тимофей, подгоняя коней.

— Дах! Дах! — помогал ему замыкавший кавалькаду Сарват..

Когда солнце стало клониться к закату, они въехали в гостеприимно распахнутые ворота большого караван-сарая на окраине турецкого города. На дворе царила суета: только что пришел огромный купеческий караван. Ревели ослы, ржали кони, грязно ругались погонщики, до хрипоты спорили купцы, гоготали охранники, надрывался хозяин гостиницы, пытаясь разместить внезапно обрушившихся на него людей и животных. Между тюками сновали приказчики, пересчитывая товар, тут же вертелись попрошайки и вездесущие загорелые мальчишки. Под ногами путались собаки и лаяли на невозмутимо равнодушных верблюдов.

Увидев это столпотворение, почти оглохший от криков, лая и рева Кондас предложил немедленно убраться и переночевать в поле, но Головин не согласился с ним. Он направил вороного прямо в гущу каравана, где суетился взмокший хозяин, и надменно приказал ему сейчас же выделить лучшую комнату. При виде свирепого янычара на статном коне хозяин караван-сарая оробел и, боясь попробовать плети грозного воина, отмахнулся от купцов и кинулся служить новым постояльцам.

— Бак, бак, чоджук! — Толстый купец в цветастом халате подтолкнул локтем приятеля и показал на Злату. — Смотри, какой мальчишка!

Тот словно облизал маслеными глазками стройную фигурку и восхищенно причмокнул:

— Хорош! — Тыльной стороной ладони вытер слюнявые губы и наклонился к волосатому уху первого купца: — Зачем он янычару? Куда он его везет, в гарем?

— Ты думаешь? — покосился на него толстяк. — Действительно, зачем ему такой красивый мальчишка?

Тем временем хозяин караван-сарая с помощью слуг сумел навести во дворе некоторый порядок: верблюдов загнали на лужайку позади конюшни, мулов и лошадей отправили в стойла, тюки с товарами сложили под навесом. Усталые погонщики уселись на корточках вдоль глинобитной стены, с нетерпением ожидая ужина, а охранники расположились около навеса. Но на широкой, утоптанной до каменной твердости площадке между постройками было еще шумно и многолюдно.

Когда Тимофей вышел посмотреть, как устроены кони, его схватила за руку старуха гадалка, вся увешанная звенящими монистами:

— Хочешь, судьбу предскажу?

Казак хотел оттолкнуть назойливую старуху, но вдруг заметил, что ее пальцы вертят свисавшую с шеи на тонкой цепочке небольшую серебряную монетку — точно такую, как дал ему в Горном монастыре отец Донат.

— Все, что скажу, непременно сбудется, — хрипло уговаривала гадалка.

Оглядевшись, молодой человек убедился, что на них никто не обращает внимания, и последовал за старухой.

— Тебя ждет большая любовь, — посмеиваясь, бормотала она, — жестокие битвы и слава. Будь бесстрашен, и враг падет, не посмев коснуться тебя мечом…

Наконец они очутились за углом конюшни. Гадалка заставила Тимофея наклониться и шепнула:

— По твоему следу идут турки. Во главе их Али-ага и чернобородый Юсуф, сотник свирепых стражников. Берегись!

— Они далеко?

— Наступают тебе на пятки, — усмехнулась старуха. — Кто-то из твоих людей оставил им знак около очага в караван-сарае. Вот такой! — Она раскрыла ладонь и показала ошарашенному Головину нарисованный на ней углем неровный круг, наискось перечеркнутый стрелой, над которой стоял значок, похожий на арабскую букву «вав». — Я больше не приду. — Гадалка плюнула на ладонь и вытерла ее о подол широченной грязной юбки. — Берегись! Али и Юсуф не знают жалости! Недавно они устроили большую резню на берегу моря… Иди! Тебе велели передать: «Помни заповеди!»

Тимофей не успел и рта раскрыть, как старуха юркнула в заросли бурьяна и скрылась. Тонко звякнули мониста, качнулась пыльная трава, вымахавшая в рост человека, и казак остался один.

Слова гадалки повергли его в шок: рядом с ним предатель! Кого подозревать: Жозефа, вечно сующего нос в любую щель, даже если нос могут прищемить? Или молчаливого гиганта Сарвата? Может быть, несколько замкнутого, недоверчивого Кондаса, который все готов подвергнуть сомнению? А вдруг их предал Богумир? И нарочно взял с собой сестру, чтобы отвести от себя подозрения?