— Русский? — Глаза молодого мурзы жарко заблестели. — Предатель?

— Да, — вздохнул Никита Авдеевич.

— Предателю должна быть страшная смерть, — поджал губы Рифат. — Надо раскаленными щипцами откусывать у него палец за пальцем, сначала на ногах, потом на руках. Отрезать уши и заставить съесть их.

— Сам будешь резать? — не утерпев, язвительно спросил Антипа.

Не удостоив его ответом, молодой мурза начал расписывать, какие лютые пытки надлежит применять к предателям. Бросая исподтишка взгляды на пленника, Бухвостов заметил, что тот неотрывно смотрит на татарина расширенными от ужаса глазами, в которых уже явственно плещется отчаяние.

— Ты хорошо сделал, Никита-ага, что не дал ему легкой смерти, — одобрил Рифат. — Посади его на кол, а когда сдохнет, отруби голову и пошли его друзьям. Пусть эти собаки знают, как ты умеешь награждать предателей!

— А я вот ему жизнь обещал, — тихо сказал дьяк. — Конечно, если заговорит. Господь велел прощать врагам нашим.

Татарин от неожиданности икнул и непонимающе уставился на Бухвостова: наверно, Никита-ага шутит? На губах молодого мурзы застыла недоверчивая улыбка.

— Пахомушка, — обернулся Бухвостов к палачу. — Ты слыхал, как наш гость распорядился? Давай, милый, начинай!

— Не надо, — чуть слышно прохрипел Данила. — Побожись, что с дыбы сымешь и оставишь в живых.

— А ну, детушки, идите-ка отсюда. — Дьяк почти спихнул Рифата с лавки и подтолкнул к выходу. Татарчонок теперь не нужен, он свое дело сделал: помог сломать пленника страхом. — Мы теперича сами поговорим.

Через минуту в пыточной остались только Бухвостов, палач да висевший под потолком Данила.

— Какого же ты роду? — участливо поинтересовался Никита Авдеевич.

— Демидовы мы, — выдавил из себя пленник. — Побожись!

— Вот те истинный крест, — перекрестился дьяк. — Говори!

Пахом поднес к губам Данилы полный ковш воды, и тот жадно приник к нему, делая большие глотки и часто дергая заросшим кадыком. Напоив пленника, палач сел на пол около кадки и прикрыл глаза. Ему стало скучно: работы больше не предвиделось. Теперь дьяк начнет вести долгие разговоры и вспомнит о мастере заплечных дел, только если Данила вновь заупрямится.

— Демидовы? Это какие, смоленские, что ли? — уточнил Никита Авдеевич.

— Они самые… Ватагу я сколотил за золото и для разбоя, а на твоего человека указал корчмарь.

— Исай? Откуда он знал?

— Про гонца сообщили из Москвы, — сипел Данила. — А корчмарь на него указал, чтобы промашки не вышло.

— Кто сообщил? — подался вперед дьяк. — Кто?

— Нарочный прискакал от Кириллы Петровича.

— От какого Кириллы Петровича? — Бухвостов впился глазами в серое лицо Данилы, боясь пропустить хоть слово.

— Моренина.

Никита Авдеевич отшатнулся, как от удара: Кирилла Моренин предатель? Продался латинянам и полякам? Родовитый, хлебосольный, всегда приветливый и набожный, пекущийся о хозяйстве, отстроивший недавно себе палаты в Занеглименье, — он, оказывается, служит не великому государю, а его врагам?

— Врешь, пес! — задохнулся от волнения дьяк.

— На кресте поклянусь, — дернулся пленник. — Как Бог свят!

Бухвостов рванул ворот рубахи — показалось, что в пыточной сразу стало темно и душно, будто его с головой накрыли толстой периной. Жадно втягивая воздух, Никита Авдеевич принялся массировать левую сторону груди, чтобы отступила внезапно зажавшая сердце боль. Немного отдышавшись, он хлопнул в ладоши и приказал вбежавшим стрельцам:

— Огня! Седлать коней! Этого, — дьяк показал на Данилу, — снять! Перевязать — и наверх!

Уже выходя, резко обернулся и глянул в лицо пленника белыми от ярости глазами. Демидов не выдержал его взгляда, опустил голову и повис на руках стрельцов.

— Я вас этой же ночью лицом к лицу поставлю! — Схватив Данилу за волосы, Бухвостов заглянул ему в глаза. — Смотри, если солгал! — Бухнув дверью, дьяк выскочил из пыточной.

На дворе уже ржали кони, бегали с факелами в руках озабоченные стрельцы. Заботливый Антипа принес хозяину бархатный кафтан, высокую шапку и саблю. Помог одеться и подержал стремя, когда Никита Авдеевич тяжело усаживался в седло. Распахнулись ворота, и дьяк во главе десятка конных стрельцов выехал на улицу.

Город уже окутали сумерки. Ночной прохладой веяло от реки, спокойно катившей свои воды мимо стен кремля. Где-то перекликались караульные, а за заборами, почуяв чужих, лениво взбрехивали цепные псы, показывая хозяевам свое усердие. Временами налетал ветерок, и густые сады шумели листвой.

Никита Авдеевич то ударял в бока коня каблуками, то натягивал поводья, заставляя переходить с рыси на шаг. Словно тень, Бухвостова преследовали сомнения: не поторопился ли, как ошпаренный сорвавшись с места? Что он скажет Кирилле Петровичу Моренину, вломившись на ночь глядя в его дом? Ухватит его за бороду, повалит на пол и, приставив к горлу саблю, заставит признаться в смертном грехе предательства? А тот откажется от всего и завтра же подаст челобитную государю, жалуясь на самоуправство дьяка и требуя наказать обидчика. Чем припереть к стенке хитрого Кириллу? Можно ли верить оговорившему его под пыткой Данилке Демидову? Когда висишь на дыбе, а в горне уже раскалилось железо, покажешь на кого угодно, лишь бы отвязались.