Кошелек за пазухой стал вдруг очень тяжелым.

— Да, я один раз встречался с Бевлином. Хороший был человек, вылечил меня от простуды.

— Где находится его дом?

— Если ехать отсюда на восток, и трех недель не будет.

— Не знаешь ли, кому из родственников или знакомых могло достаться его имущество? — прищурился лорд Баралис. — Мне стало известно, что он скончался.

Кошелек сделался не только тяжелым, но и горячим.

— Тут я вам ничем помочь не могу.

— А быть может, все так и осталось там, в доме?

Хват хоронил Бевлина сам. Он вырыл мелкую могилу и оттащил к ней тело. Потом отскреб кровь с пола, залил огонь, выбросил все скоропортящиеся продукты, выпустил кур и свинью, закрыл ставни и запер дверь на засов.

— Может, и осталось. А вам это зачем?

— Мы с ним занимаемся той же отраслью науки — а именно ползучими насекомыми. Бевлин владел несравненным собранием книг, посвященных этому предмету, и я боюсь, что их постигнет печальная участь, если они попадут не в те руки. — Лорд Баралис сделал знак, отвращающий беду. — Только такие, как я, знатоки могут оценить их по достоинству. — Он посмотрел в глаза Хвату. — Помнишь ли ты, как добраться до этого дома?

Насекомые? Что ж, с такого станется.

— Нарисуй мне карту, — медовым голосом предложил лорд, — и я тебя вознагражу. Проводи туда моего слугу — и я сделаю тебя богатым человеком.

Несмотря на всю соблазнительность этого предложения, Хват не собирался на него соглашаться. Честь обязывала его дождаться возвращения Таула, а кроме того, долгое путешествие было связано с тем, что он ненавидел больше всего на свете: с лошадьми. Не сядет он больше ни на одну из этих мерзких, норовистых, кишащих блохами тварей — разве только дело будет идти о жизни и смерти. Что до карты, то он и писать не умел, не говоря уж о том, чтобы начертить что-либо.

— Давайте я расскажу вам, как туда добраться, а нарисовать не смогу — повредил руку, катаясь на лодке.

— Гм-м, — недоверчиво протянул лорд Баралис. — Хорошо. Расскажи, а плату получишь в течение часа.

Хват смекнул, что спорить на этот предмет было бы неблагоразумно. Лорд точно заплатит — у Хвата был нюх на такие вещи. Он набрал воздуху и начал:

— Значит, надо ехать на восток до...

Тарисса смеялась над ним, широко открыв рот, встряхивая кудрями и покачивая головой. Она смеялась так, что у нее лопнула шнуровка и груди вывалились наружу. Чья-то грубая рука спрятала их обратно, подолгу задерживаясь на молочно-белой коже.

— Ровас! — завопил Джек. — Ровас!

— Ш-ш, паренек, тише. Все хорошо. — Джек увидел над собой гладкое круглое лицо тетушки Вадвелл. — Тебе приснился плохой сон, вот и все. Не бойся.

Успокоенный ее голосом, он осознал разницу между сном и явью и снова повалился на мокрую от пота простыню.

Тетушка Вадвелл принялась хлопотать: открыла ставни, подкинула дров в огонь и налила в миску бульона.

— Сядь-ка, парень, и попей. — Она подала Джеку миску и не сводила с него глаз, пока он не поднес ложку ко рту. — Вот и молодец.

Есть Джеку нисколько не хотелось — но, глотнув наваристой юшки, он вдруг почувствовал, что голоден как волк. Уже неделю он почти ничего не ел — и, хотя ум отказывался от пищи, тело преисполнилось решимости наверстать упущенное. Тетушка Вадвелл, одобрительно покивав, принесла ему еще миску бульона, свежеиспеченный хлебец, ломоть сыра, которым можно было подпереть дверь, и холодную жареную курицу, которая словно под жерновом побывала.

— Я ее жарила под спудом, — пояснила тетушка Вадвелл, видя, что Джек подозрительно смотрит на плоскую курицу. — Если птицу так готовить, все соки остаются внутри, и мясо делается нежным.

— Это верно, парень, никто не жарит птицу так, как моя жена. — Дилбурт подошел к постели с откровенно гордой улыбкой и ласково потрепал супругу по заду. — Другой такой женщины на всем свете не сыщешь.

— Ах ты, лысая твоя башка, — сказала она, подмигнув Джеку. — Пойди-ка наруби дров. Если огонь будет гореть так слабо, я и разогреть-то цыплят не смогу, не то что зажарить.

Дилбурт послушно вышел, а женщина оправила Джеку постель, позаботилась, чтобы вся еда была у него под рукой, и вышла вслед за мужем, сказав, что без нее тот непременно нарубит сырых.

Как только дверь закрылась, Джек, не теряя времени, набросился на еду. В жизни он не ел более вкусных вещей. От мягкого хлеба пахло орехами, от налитого сливочной тяжестью сыра — травами, а плоская курица была так нежна, что отваливалась от костей.

Но память о прошлой ночи была еще слишком свежа. Чем туже становился у Джека живот, тем больше воли забирали себе мысли. Все припоминалось с ужасающей четкостью: огонь, искры, треск горящего дерева и гул колеблющейся земли. Но хуже всего были крики — крики горящих заживо, задыхающихся или просто напуганных людей. Они заполнили собой всю комнату, и воздух от них крутило воронками. Еда приобрела вкус пепла, и Джек зажал уши руками, чтобы не слышать.