— Глотать уголь! — скривился Хват.

— Если его правильно приготовить, он действует как рвотное, — расщедрился на улыбку Таул.

— Ну да, я слышал, как тебя выворачивало, — кивнул Хват.

— Я избавился от яда, прежде чем он успел мне навредить. Еще одно, чем я обязан Вальдису. — Рыцарь поднес ко рту ломоть хлеба, но так и не надкусил его. Хват видел, как дрожат его руки. То, что Таул ухитрился вызволить его из борделя, казалось прямо-таки чудом. — Но похоже, Блейз получил то, что и хотел: слабого противника.

— Уж не собираешься ли ты после всего этого драться с ним? — ужаснулся Хват. — До боя осталось всего два дня. Твое здоровье не позволяет.

— Ты мне не нянька. Я дал слово и сдержу его.

Хват ни в коем случае не мог этого допустить. Ясно же, что Таулу не выстоять против герцогского бойца. Блейз здоров как бык, а Таулу в пору лежать в постели. Это самоубийство! Настало одно из тех редких мгновений, когда без правды не обойтись. Хват набрал в грудь воздуха.

— Вот что — я пойду к Блейзу и скажу, что бой отменяется. Это я подбил Тугосумку заманить тебя на встречу с ним. Я это все и придумал. — И Хват съежился в ожидании головомойки. Но Таул ответил мирно:

— Теперь это уже не важно, Хват. Уговор дороже денег.

Хват ощутил острый приступ вины — а он-то думал, что навсегда отделался от нее.

— А если он тебя убьет?

— Лучше уж смерть, чем бесчестье. — Сказав это, Таул тут же пожалел о своих словах и рывком встал. — Поешь и отдыхай. Я вернусь засветло.

— Это тебе нужен отдых.

Таул открыл дверь.

— Мне много чего нужно, Хват. Вот теперь, к примеру, мне надо выпить. — Щеколда упала, и Хват остался один.

Бэйлор, главный управитель герцога, сидел в самой уютной комнате дворца — в своей. Уже семнадцать лет, с тех пор как стал править нынешний герцог, в Брене считалось неприличным обставлять свои покои с большей роскошью, чем его светлость. Придворным от этого приходилось туговато, ибо герцог был человек суровый и во всем любил простоту.

Впрочем, он иногда не прочь был пустить пыль в глаза. Дворец при нем приобрел невиданное прежде великолепие: два красивых новых двора, купол, фонтаны и витражи. Все это должно было скрыть другие, фортификационные улучшения. Амбразуры из поперечных переделали в продольные, четырехугольные башни снесли и заменили их круглыми. Крыши сделали более крутыми, а зубцы на стенах укрепили железом. Да, склонности герцога были просты: наступление и оборона.

И женщины.

Бэйлор подошел к окну. Его прикрывали деревянные ставни, но крепкие, специально отлитые петли могли бы выдержать и железные. Дамам железные ставни не нравятся — но с дамами не очень-то считаются в Брене.

Пора было заняться делом. В последнее время Бэйлор заметил, что герцогу быстро надоедают женщины, которых ему приводят. Все они были красивы — некоторые даже очень, — все молоды и сговорчивы, и почти все получили какое-то образование. Обыкновенно Бэйлор не стал бы возражать против непостоянства его светлости — ведь то, от чего герцог отказывался сегодня, назавтра переходило к управителю, — но герцог стал раздражителен и упрекал Бэйлора за то, что тот подбирает ему женщин, в которых нет ни огня, ни ума. Чего, собственно, его светлость ожидает? Он не желает тратить время на ухаживания и тайные свидания — ему нужна женщина, которую можно уложить в постель, и при этом он требует, чтобы она обладала манерами и изяществом придворной дамы.

Бэйлор тратил целые дни в поисках таких женщин. Он завязал связи с Камле, Аннисом, Высоким Градом, с поставщиками из Тиро и Челсса, с обедневшими дворянами, имеющими дочерей, и заслал шпионов во все женские монастыри. Все, что он имел — его пост, его комнаты, его туго набитые сундуки, его широкие полномочия, — зависело только от его умения находить герцогу женщин.

Дочери аристократов и близко бы к нему не подошли. Слишком велика была опасность, которой подвергались их драгоценные репутации: у герцога не было заведено возмещать девице ее позор. Труднее всего было потому, что надо было отыскивать девственниц, — у герцога это было непременным условием.

Да, нелегкая это была работа, но у главного управителя не возникало и мысли о том, чтобы переложить ее на кого-то: ведь на ней основывалась вся его власть.

Начинал Бэйлор смолоду, перенося любовные письма. Однажды некая высокородная девица обратилась к нему за помощью. Она была влюблена, но без взаимности, живописно проливала слезы и охотно соглашалась платить. Приворотное зелье обошлось ей в пять золотых. Оно почиталось в Брене дьявольским измышлением, и ни одна порядочная женщина не смела пускать его в ход открыто. Бэйлору же законы были не писаны. Зелья всякого рода, девушки, мальчики — он мог достать все что угодно и для кого угодно. Весь двор зависел от него и хорошо платил ему за молчание.

Бэйлор сменил шелка, которые носил, на шерсть и холст, более приличные его званию. Он давно понял, что проявлять скромность разумно, а кроме того, это помогает заключать более выгодные сделки.

Он прошел в маленькую приемную, которую называл своей, — столь же голую, сколь изукрашены были его покои. Его ждал безобразный калека — торговец живым товаром Фискель.

— Не надо вставать, друг мой. — Бэйлор с отвращением смотрел, как тот пытается подняться со стула. — Как поживаете?

— Все хорошо. Перевал мы миновали благополучно. — Разговаривая, Фискель брызгал слюной, и Бэйлор с трудом подавил желание убрать руку.