– За что?

– Из принципа. Ты бы мог привыкнуть к этому за долгие годы.

– Черт тебя возьми! Помоги мне встать.

Я помог.

Он отряхнулся от снега, причем сначала отряхнул пальто. Остальные репортеры, которые расходились с кладбища, посмеивались над неудачей Дэвиса. Он стряхнул свою шляпу.

– Уж я напишу о тебе как-нибудь.

Я еще раз толкнул его.

Хэл поднял голову и обтер лицо.

– Тебе не понравилась моя идея, да? Я еще раз помог ему.

– Не говори больше ничего, ладно? Я могу ударить тебя.

– Я попаду в яблочко, вытащив на свет историю твоей любви с Эстелл. Не делай этого! Я за все отвечу, Геллер, за все!

– Убирайся, Дэвис.

– Дьявол! Война изменила тебя. Что произошло с твоим чувством юмора? Я привык к тому, что на тебя можно положиться. Еще до того как ввели эти чертовы карточки.

– Уходи.

Хэл посмотрел на меня так, будто я был каким-то неведомым зверем, покачал головой, сунул руки в карманы пальто и пошел к своей машине. У него, конечно, тоже была карточка "С". Наверное, для перевозки лошадиного навоза, подумал я.

Я перешел улицу и направился к железнодорожной станции. Но в это время дверь припаркованного лимузина приоткрылась, вышел шофер в форменной одежде и произнес:

– Мистер Геллер, вы извините?

Я ни разу не слышал, чтобы слово "извините" говорили в вопросительном смысле. Это прозвучало так, что я остановился и вернулся назад, несмотря на холод и снег.

Шофер был бледным человеком около сорока пяти.

У него был красный, знакомый с бутылкой нос - ужасно, что такой человек был шофером.

Он произнес:

– Мистер Вайман хотел бы поговорить с вами.

– Кто? Ах да. Конечно.

Шофер открыл заднюю дверь, и я сел в машину. Я увидел человека среднего роста, но могучего сложения лет пятидесяти пяти, в сером костюме и темном галстуке. Его аккуратно сложенное пальто лежало на соседнем сиденье. Он хмуро смотрел перед собой; на его лице были видны следы былой красоты.

Это был Эрл Вайман, человек, который всего добивался сам, прошел путь от рабочего-строителя до президента компании по изготовлению металлических конструкций с офисом на фешенебельной Мичиган-авеню. Два года назад он со скандалом развелся со своей женой, которая говорила, что в деле замешана Эстелл Карей.

Я сел, а Вайман, не глядя на меня, заговорил:

– Может, вас подвезти до железнодорожной станции?

– Конечно. Погода отвратительная, даже для короткой прогулки.

Он постучал по стеклу, которое отгораживало нас от водителя, и машина тронулась. Мы рванули к станции на большой скорости.

Вайман, все еще не глядя на меня, сказал:

– Я займу у вас всего несколько минут, если вы позволите. Я хочу потолковать с вами, мистер Геллер.

Я расстегнул пальто: было жарко. В машине работала печка.

– Откуда вы меня знаете? Он улыбнулся.

– Я бы мог сказать, что из газет. Ваше имя попадало туда. В последний раз, кажется, на днях. Да, вчера и сегодня утром. Но ваше участие в войне на Гуадалканале внушает... уважение. Вы, должно быть, храбрый молодой человек.

– Я не такой уж храбрый, а молодость, как известно, проходит быстро.

Он взглянул на меня. Его серые глаза покраснели.
– Мудрое замечание, мистер Геллер.

– Не совсем. Скорее, банальное. Эстелл рассказывала вам обо мне. Вот откуда вы меня знаете. Вайман медленно кивнул.

– Эстелл доверяла вам. Я бы даже сказал она почти любила вас. Или, можно сказать, она была влюблена в вас однажды. Но так она могла любить кого угодно. Но, разумеется, больше всего она любила деньги.

Он слегка преувеличивал, но я не мог спорить с ним.

Я сказал:

– Но и деньги любили ее. И вы ее любили. Вайман отвернулся от меня.

– Я очень-очень ее любил, хотя эта любовь принесла мне мало хорошего. Она бывала очень жестокой... Нет, это нечестно. Она не была жадной. Она была такой... восприимчивой.

– Да. Такой она и была. Что я могу сделать для вас, мистер Вайман?

Он не ответил. По крайней мере, прямо.

– Мне так стыдно за себя. Я приехал сюда, намереваясь пойти туда и проводить ее, но... я приехал сюда рано утром, чтобы разузнать кое-что. Все будет длиться еще несколько недель... Я вышел из лимузина, но потом стали собираться репортеры и я... я оказался трусом.

Его голова упала вниз, он закрыл лицо руками и стал плакать.

– Я был трусом. Малодушным трусом. Я так любил ее. И я не подошел, не смог подойти и...