– Что привело вас сюда, сержант?

Он вручил мне маленькую квадратную коробочку с закругленными углами.

– Мне выпала честь передать это вам, рядовой Геллер.

Я открыл коробочку, ожидая увидеть внутри часы. Вместо этого там оказалась медаль.

– Это ваша Серебряная Звезда, рядовой, - за отвагу. Поздравляю вас.

– Я... да, благодарю вас... Я... черт... Даже не знаю, сержант. Это смешно.

– Смешно?

– Мне не кажется, что я совершил нечто, достойное медали. Я делал то, что должен делать. Единственная медаль, которую мне по душе носить - вот эта.
– Я указал большим пальцем на Недобитую Утку, приколотую к лацкану моего пиджака.
– Я сделал то, что должен был сделать. Но получать медали за убийства людей - я не знаю.

Его рот превратился в узкую полоску, из которой таинственным образом вылетали слова:

– Рядовой, корпус морской пехоты поносят на каждом шагу. Но в чем его никогда не обвиняли - так это в том, что за убийства мы даем медали. Мы выдаем медали за спасение людей - что вы с капралом Россом и делали в этой проклятой воронке от снаряда. И если бы я был на вашем месте, я бы только гордился этой медалью.

Я улыбнулся этому старому грубому крикуну. Старому? Он, вероятно, был всего года на три старше меня. Не то, чтобы это делало его моложе. Служил ли он в первую мировую войну? Ведь он тогда был ребенком, как и многие морские пехотинцы в то время.

Так или иначе, но я протянул ему руку еще раз, и он ответил на мое рукопожатие.

– Благодарю вас, сержант. Я ценю ваши слова. Он еще раз сдержанно улыбнулся мне и повернулся, чтобы уйти, когда я обратился к нему:

– Сержант!

– Рядовой?

– Вы случайно не знаете, вернулся ли один мой приятель в город? Он находился со мной в одном окопе.

– Вы имеете в виду рядового д'Анджело?

По спине у меня опять пополз холодок - но уже не такой, как при разговоре с Кампанья.

– Да, его. Он вернулся?

Сержант кивнул:

– Да. Он тоже храбрый молодой человек. Я вручил ему награду этим утром.

– Я бы хотел повидаться с ним.

Сержант улыбнулся.

– Я могу дать вам его адрес, если хотите.

Д'Анджело жил с дядей и тетей в Кенсингтоне - маленькой итальянской общине в дальнем южном краю города. Я сел на иллинойский рейсовый поезд, который проходил мимо пульмановского завода, где прежде работал мой отец, и локомотивного завода; оба завода теперь работали на войну и входили в список Элиота как потенциально опасные в отношении венерических болезней. Когда поезд проехал Сто третью улицу, я увидел дым сталеплавильных печей. Сидя в поезде, я думал о профсоюзах, о том, что профсоюзы значили для моего отца, чем для него была сама идея подобных союзов, и о том, что эта идея все еще была неплоха, но ее извратили, превратили в чистое надувательство такие жадные мерзавцы, как Биофф, Браун, Дин, Нитти, Рикка, Кампанья и всякие там Капоне. Неужели мы - д'Анджело, Барни, я - боролись за это?

В начале пятого я вышел из поезда на Сто пятнадцатой улице. Я перешел улицу, где несносный запах краски с завода Шверина Вильямса перемешивался непостижимым образом с одуряющим ароматом специй из многочисленных итальянских ресторанчиков. Я оказался на Кенсингтон-авеню - широкой, просторной улице, которая дала название всей общине. Этот необычный район, состоящий из четырех кварталов, был настоящим оазисом между шведским и польским районами; в нем даже была собственная церковь.

Кенсингтон - итальянский район - был единственным в Чикаго, которого почти не коснулась мафия.

Первый этаж маленького трехэтажного кирпичного домика был занят бакалейной лавкой. На лестничной площадке второго этажа была единственная дверь без номера, я постучал.

– Секундочку!
– раздался крик за дверью. Женский крик. Дверь отворилась. За ней стояла стройная смуглая привлекательная девушка лет двадцати. Она была в рабочем комбинезоне, подчеркивавшем ее формы, а на голове ее была косынка, завязанная спереди узлом - в стиле тетушки Джемимы.

– Чем могу помочь?
– спросила она довольно сердито, загораживая своим стройным телом дверной проем. Прядь волос, выбивающаяся из-под платка, была мокрой от пота, а лицо местами было запачкано.

– Моя фамилия - Геллер. Я друг рядового д'Анджело.

Девушка вспыхнула. Отступив от двери, она жестом пригласила меня войти.

– Натан Геллер, конечно. Вы - друг Тони. Он нам рассказывал о вас. И в газетах мы о вас читали.

Я вошел в маленькую гостиную. Мебель была красивой, но ее было немного: пышная софа, несколько стульев, радиола... На стенах висели католические иконы.

Указав на свой комбинезон и платок, она широко улыбнулась. Ее зубы были очень белыми, а глаза - очень карими.

– Извините. Я только что с работы на Пульмане.

Я улыбнулся ей.

– Роза-штамповщица?

– Мария-электросварщица. Хотите увидеть моего брата?

Казалось, что она одновременно полна надежды и грусти.

– Конечно. Значит, он здесь?

– Да. Конечно.
– Мне показалось, что она удивлена.
– Мы же находимся рядом с общиной Роуз-ленд.
– Так называлась больница примерно в миле отсюда. Она продолжала: - Думаю, ваша компания может немного помочь Тони.

Она подошла ближе: от нее пахнуло потом - потом после хорошей, честной работы. Мне нравился ее запах. Она была, по сути, хорошеньким ребенком, и если бы я не пришел сюда выяснить кое-что о причастности ее брата к убийству, я, возможно, попросил бы ее номер телефона: до этого я никогда не встречался с электросварщицей. Или с сестрой убийцы, вспомнил я.