– Почему ты не поцеловал меня?
– спросила Салли.

И я обнял ее.

Она была такой чудесной в моих объятиях. Впрочем, думаю, Салли была чудесной где угодно.

Это было так давно. И сейчас мимолетный поцелуй сначала напомнил нам, как хорошо мы знали друг друга раньше. И прежде чем наше объятие прервалось, мы вспомнили, как давно это было, какими мы были неловкими. Мы сидели друг против друга тогда и не знали, что сказать.

Я заговорил первым.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Ты такой любезный собеседник. Геллер.

– Я известен как дамский угодник. Замечательно снова тебя видеть. Это великолепно. Это ясно без слов.

– Нет, не ясно. Скажи еще раз.

– Замечательно снова тебя видеть. Великолепно.

– Вот так-то лучше, - она приподнялась и снова поцеловала меня нежно, но быстро. Но это было очень приятно.

– Прошло больше пяти лет, Элен. Ее улыбка вдруг стала грустной.

– Наверное, - сказала она.
– Потому что это было еще тогда, когда все называли меня Элен.

Ее настоящее имя было Элен Бек, когда я познакомился с ней в тридцать четвертом. Она наняла меня, чтобы проверить своего поклонника. Я привык называть ее настоящим именем, по крайней мере, иногда. Например, в постели.

Она засмеялась. Хотя в этом не было ничего смешного.

– Даже моя мать называет меня теперь Салли.

– Конечно, ты же известная девушка.

– Я уже больше не девушка.

– Хватит меня дурачить.

– Я женщина, которой за тридцать, Геллер. Только не спрашивай, сколько именно за тридцать.

– Ну да, ты уже старая развалина.

Ее губы изогнулись в улыбке.

– Прекрати. Я... хорошо сохранилась, это моя работа. Но я чувствую себя постаревшей.

– Думаю, не только ты.

Она не выглядела моложе, во всяком случае, вблизи. Я уверен, что соответствующий грим и освещение делали свое дело: на сцене она все еще была Салли Рэнд, которая стала звездой Всемирной чикагской выставки в тридцать третьем (танец с веерами) и в тридцать четвертом (танец с шарами). Она все еще привлекала к себе внимание, хотя некоторое время не выступала в Чикаго.

Так или иначе, Салли не выглядела моложе. Она была очаровательной женщиной, скажем, тридцати пяти лет, которая и выглядит на тридцать пять. По сути дела, одна из странностей, произошедших со мной, когда мне перевалило за тридцать, заключалась в том, что женщины моего возраста казались мне куда более привлекательными, чем молоденькие кокетки.

– Почему у тебя пистолет?
– спросила она заинтересованно, кивнув на пистолет, который полеживал на моем стуле.

– Это длинная история, - ответил я.

– Я люблю длинные истории.

Я рассказал ей об О'Харе. Не то, что Стенджу: ей я выложил все. Лето, которое мы провели вместе, было нелегким: тогда я на свою беду по самую задницу впутался в дело Диллинджера, и она видела все мои неприятности, во всяком случае, их последствия, приняла все это к сведению. Салли была хорошей хозяйкой, прекрасно готовила и имела отличную интуицию. Она смогла мне помочь вычислить некоторые вещи. Но еще я выяснил, что она была более находчивой, чем я. Очевидно, до сих пор.

– Фрэнк Нитти, - проговорила она, покачав головой.
– После стольких лет! Ты говорил мне, что собираешься порвать с ним раз и навсегда.

Я пожал плечами.

– Это его город. Занимаясь своим делом, мне придется время от времени вмешиваться в его дела.

– Но на этот раз он вмешался в твои.

– Ты мне будешь это говорить? Однажды он сказал мне, что он у меня в долгу. Может, он забыл свой долг. А возможно, он подумал, что я прощаю ему его, не требуя оплаты.

Ее огромные глаза сузились.

– Так ты подумал, что Нитти послал кого-то сюда, в отель, в твой номер, чтобы... Я еще раз пожал плечами.

– Это вполне могло случиться.

– Но почему?
– спросила она возмущенно.
– Почему ты решил, что это возможно?

– Я провел с О'Харой последние минуты его жизни. Они могут подумать, что он рассказал мне что-нибудь опасное для них, что-нибудь, о чем я могу сообщить полиции или в газеты.

– Но ты ведь уже говорил с капитаном Стенджем? И ничего не рассказал ему!