Он возлежал, как прежде, опершись

На локоть, из холодного презренья

Не поднимаясь на ноги: "И дальше

Мы будем слушать горе-мудреца

И глупую малышку?! Ни удары

Исподтишка, ни молнии в руках

Мальчишки-Зевса, ни крушенье мира

Меня в такой не повергали гнев,

Как эти усыпительные речи.

Проснитесь же, Титаны, возопите!

Проститься ли коварному врагу

Его нелепый юношеский гонор?

Иль ты забыл, притворщик-Океан,

Как жгуче плакал, потеряв державу?

О, наконец вас всколыхнула месть!

А я-то думал, вы неисправимы,

Но вот теперь я вижу сотни глаз,

Безгласно возглашающих: "Отмщенье!"

Он поднялся во весь гигантский рост,

Теперь вы стали пламенем - так жгите!

Спалите искупительным огнем

Гнездо врага, и пусть спесивый Зевс

Сторицею оплатит злодеянья!

К смиренью призывал нас Океан.

С потерей власти можно бы смириться,

Но как забыть покой прошедших дней,

Когда весь мир благоговейно ждал

Любого взора нашего и слова?

Мы не умели хмуриться тогда.

Теперь умеем - так нахмурьте брови!

Нам был неведом сладкий вкус побед

Мы никогда не бились за победу,

Узнаем этот вкус! Тому порукой

Гиперион - ведь он еще не свергнут,

Он светит в небе... Он сверкает здесь!"

В тот миг, когда слетело это имя

С уст Энкелада к гребням мрачных гор,

Лицо Титана чудно озарилось

Внезапным светом - разъяренный лик

Среди других таких же разъяренных

И тем же озарившихся огнем.

Но ярче всех был освещен Сатурн.

Его седые локоны белели

Бурунами под килем корабля,

Входящего в полуночную бухту.

Свет разгорался, ширился и рос

И заливал сполохами восхода

Вершины круч, глубины пропастей,

Расщелины, пещеры и провалы,

И водопады, и изломы скал,

Весь мрачный край забвенья и страданья,

Не столь угрюмый в скорбной темноте,

Как под лучами утреннего света.

Себя узрев, природа ужаснулась,

А свет сиял все ярче, все сильней,

Все яростней - то был Гиперион.

Он, стоя на скале, смотрел, грустя,

Недвижный, изваянию подобный,

Охваченный багряным ореолом

От твердых стоп до золотых кудрей...

Когда, бредя на запад по Египту,

Усталый путник на закате дня

Подходит к древней статуе, горящей

В лучах заката, - "Мемнон!" - шепчет он,

И изваяние под жарким ветром

Стон издает, как будто шлет ответ.

Таков же был Гиперион; таков же

Был стон его. И, видя эту скорбь

И эти пальцы, сцепленные в горе,

Титаны потеряли прежний пыл.

Но грозно Энкелад сверкнул очами,

И, встретив этот взор, поднялся Крий,

Встал Иапет, от дум очнулся Форкис

И четверо несломленных Титанов

Призывным хором крикнули: "Сатурн!"

"Сатурн!" - ответил клич Гипериона

Со скальной выси. Но Сатурн сидел

У ног Кибелы, и ее лицо

Не озарилось радостью от зова

Уже сотнеголосого: "Сатурн!"

КНИГА ТРЕТЬЯ

То ярость, то покорное смиренье

Овладевало гордыми сердцами...

Титанов с непомерным их страданьем,

О муза, сострадательно оставь.

Не для того уста твои открыты,

Чтоб горестно оплакивать несчастья

Мучительно дряхлеющих божеств,

Которые отныне в этом мире

Не больше, чем бесправные скитальцы.

Коснись послушных струн Дельфийской арфы;

Сольется голос Дорианской флейты

С напевом ветра и со звуком струн,

Отцу мелодий посвящая песню.

Насыть оттенки жаркими цветами:

Пусть ярко-ало полыхает роза,

Своим пыланьем согревая воздух,

Пусть предрассветно вспыхнут облака,

Пусть красное вино вскипит багрянцем,

Пусть щеки девы опалит румянец

Ответом на нежданный поцелуй,

Пусть по извивам раковин морских,

Таинственным извивам перламутра,

Пылающая киноварь течет!