Нас породив, и сами поразились

Чеканности природных наших форм,

Товариществу нашему, свободе,

Уменью рассуждать и делать выбор

Мы были совершенней, чем они!

Мы были лучше! Так и нам на смену

Теперь приходят те, кто лучше нас,

Их власть сильней, их красота прекрасней!

Они всего лишь наше порожденье?

Но ведь и мы лишь порожденье Тьмы

И Хаоса... ответьте, разве почва,

Вскормившая вечнозеленый лес,

Грозится в гневе уничтожить зелень

Из-за того лишь, что сама черна?

И разве лес враждует с голубями,

Воркующими на его ветвях:

Зачем, мол, я бескрыл, а вы крылаты?

Мы - этот лес. Но нет, не голубей

Взрастили мы, а мощных златоперых,

Царящих над вершинами орлов;

Они царят, ибо таков закон,

И правит нашим миром совершенство!

Таков закон. Когда-нибудь орлы

И сами возопят от горькой муки,

Постигнув, что его не обойти...

Вы видели владыку молодого,

Занявшего мой трон? О юный бог,

Рукою мощной впрягший в колесницу

Крылатые творения свои

И мчащийся средь вспененных бурунов,

Летящий по спокойной глади вод!

Вы видели его глаза? Я видел.

Я видел - и поэтому "прости"

Сказал навек потерянной державе,

И все простил, и поспешил сюда,

Чтоб разделить судьбу своих собратьев

И убедить их: если горе - правда,

То в этой правде наше исцеленье".

Сгустилась тишина. И нам ли знать,

Что этому причиной - мудрость речи

Или презренье к мудрости ее?

Молчали все, и лишь одна Климена

Нежнейшая, слабейшая из них

Чуть шевеля дрожащими губами,

Ввысь устремляя влажные глаза,

Ответила... Но это не ответ,

А жалоба печальная была.

"Отец, неискушенная в словах,

Я выскажу по простоте душевной

Что на сердце лежит: она ушла,

Былая радость, скорбь проникла в души

И, кажется, навечно. И ничем

Я ни себе, ни вам помочь не в силах

Для этого нужна иная мощь.

Я только расскажу, как убедилась,

Что все былое - навсегда в былом.

Представьте берег моря. Аромат

Цветов, деревьев, неги и покоя,

И так же счастьем преисполнен мир,

Как сердце преисполнено печалью.

Мне захотелось выразить ее,

В мелодии излить терзанья духа

Я раковину подняла с песка

И полуотворенный лабиринт

Дыханием своим одушевила.

Ответствовала раковина песней

Последней нашей песней! Ибо вдруг

Пришел моей мелодии навстречу

Иной напев с морского островка,

Исполненный гармонии такой,

Какую мы доселе не слыхали.

Я раковину выронила. Море

Ее водой наполнило по край,

Как душу мне наполнили до края

Чарующие звуки с островка.

О, эти звуки! Жизнь и смерть в объятьях,

Полет жемчужин с рассеченной нити,

Взлетающий с оливы голубок,

Не перьями, но пеньем окрыленный...

О, эти трели! Горе и восторг

Во мне боролись. Горе победило.

Мой слух изнемогал от наслажденья

И от страданья. Чтоб не обезуметь,

Ладони приложила я к ушам,

Но голос мелодичней дивной песни

Преодолел непрочную преграду:

"О светозарный юный Аполлон!"

Я бросилась бежать - но тот же голос

Бежал за мною следом: "Аполлон!"

Какая мука! Если знали вы,

Отец и братья, равную по силе,

И если ты испытывал, Сатурн,

Подобный ужас, то за эту речь

Никто не станет на меня сердиться.

Я облегчила ею боль свою..."

Ее слова лились, как ручеек,

Текущий боязливо и неспешно,

Чтоб отдалить страшащее его

Свиданье с грозным морем. Но нельзя

Ручью избегнуть этого слиянья;

И речь Климены вдруг оборвалась

И растворилась, словно в шумных водах,

В буреподобном гневе Энкелада,

Грохочущем, подобно волнам в рифах.