Ауры вернулись.

— Следовало выставить их за дверь в ту же минуту, когда ты поняла, что серьги исчезли, — услышал он свой голос, и каждое слово звучало отдельно.

Уникально. — В ту же секунду.

— О, теперь я это понимаю, — сказала Луиза. — Она только и ждала, когда я заглотну наживку, но я была так расстроена — сначала пререканиями по поводу поездки в Бангор, затем историей о том, что мой врач поведал им то, что обязан был хранить в тайне, а в довершение ко всему выяснилось, что я потеряла самую драгоценную из своих вещей. И знаешь, в чем вся соль?

Именно она обнаружила исчезновение сережек. И ты станешь винить меня, что я не знала, как мне поступить?

— Нет, — ответил Ральф, поднося ее руку к губам. Движение их рук в воздухе обрело звучание, напоминая хриплый шорох ладони, скользящей по шерстяному одеялу, и на мгновение он ясно увидел форму своих губ на тыльной стороне ее правой перчатки, отпечатанных в голубом поцелуе.

Луиза улыбнулась:

— Спасибо, Ральф.

— Всегда рад служить.

— Мне кажется, тебе отлично известно, чем все закончилось, да?

Джен сказала: «Вам действительно нужна забота, мама Луиза, доктор Литчфилд говорит, что вы вступили в ту пору жизни, когда человек уже не может позаботиться о себе сам, поэтому мы и подумали о Ривервью Эстейт. Простите, что прогневали вас, но действовать нужно было быстро. Теперь вы видите почему».

Ральф взглянул вверх. Небо казалось водопадом зелено-синего огня, перемежаемого редкими облаками, похожими на хромированные аэромобили.

Посмотрев вниз, он увидел Розали, по-прежнему лежащую у подножия холма.

Темно-серая «веревочка» уходила вверх от ее морды, покачиваясь на прохладном октябрьском ветру.

— И тогда я просто вышла из себя… — Луиза помолчала, улыбаясь.

Ральф подумал, что это первая за целый день улыбка, выражающая неподдельный юмор, а не только приятные эмоции. — Совсем не просто. Окажись тогда рядом мой внучатый племянник, он сказал бы: «Няня стала ядерной».

Ральф рассмеялся, и Луиза смеялась вместе с ним, но ее смех звучал несколько натянуто.

— Меня раздражало лишь одно: Дженет знала, что это произойдет.

Она хотела, чтобы я взорвалась, потому что знает, как потом меня терзает чувство вины. И это так. Я закричала, чтобы они убирались к чертовой матери. Гарольд выглядел так, будто ему хотелось провалиться сквозь землю — крики всегда приводили его в замешательство, — но Джен сидела, сложив на коленях, улыбалась и даже кивала головой, как бы говоря: «Все правильно, мама Луиза, продолжай, выпусти яд из своих старых кишок, а когда он весь выйдет, возможно, ты внемлешь голосу разума».

Луиза тяжело вздохнула:

— А затем что-то произошло. Правда, я не уверена, что именно.

Случилось это уже не в первый раз, но теперь все произошло еще ужаснее.

Боюсь, произошел своего рода… Своего рода приступ. В общем, я стала по-иному видеть Дженет, неким забавным образом… По-настоящему пугающим образом. И я сказала нечто, наконец-то дошедшее до нее. Я не могу точно вспомнить слова, да и вряд ли мне этого хочется, но они определенно стерли с ее лица эту приторно-сладкую улыбочку, которую я так ненавидела. На самом деле она чуть ли не вытолкнула Гарольда из дома. Последнее, что я помню, были ее слова, мол, один из них позвонит мне, когда у меня прекратится истерический припадок и я перестану обвинять людей, которые меня любят. После их отъезда я еще немного побыла дома, а затем отправилась в парк. Иногда на солнышке чувствуешь себя намного лучше. Я перекусила в «Красном яблоке», именно тогда я и услышала, что вы с Биллом поссорились.

Как ты думаешь, между вами действительно пробежала черная кошка?

Ральф покачал головой:

— Нет — мы все уладим. Мне нравится Билл, но…

— …но с ним нужно следить за своими словами, — закончила Луиза. — К тому же, Ральф, могу добавить, не следует воспринимать его речи серьезно. На этот раз Ральф пожал ее руку.

— Для тебя это тоже может оказаться хорошим советом, Луиза, не следует принимать близко к сердцу то, что произошло сегодня утром.

Она вздохнула:

— Может, и так, но это тяжело. В самом конце я сказала что-то ужасное, Ральф. Ужасное. Эта ее противная улыбочка… Радуга понимания внезапно зажглась в голове Ральфа. В ее свете он увидел нечто крайне важное, казавшееся несомненным и предопределенным.

Впервые с того момента, когда вернулись ауры… Или он вернулся к ним.

Ральф повернулся к Луизе. Та сидела в капсуле прозрачного серого цвета, яркого, как утренний летний туман, вот-вот готовый озариться первыми лучами солнца. Именно это превращало женщину, которую Билл Мак-Говерн называл «наша Луиза», в существо огромного достоинства… И красоты.

«Она похожа на Эос, — подумал Ральф. — Богиню утренней зари».

Луиза поерзала на скамье:

— Ральф? Почему ты так на меня смотришь? «Потому что ты красива и потому что я влюбился в тебя, — восхищенно подумал Ральф. — Прямо сейчас моя любовь так велика, что мне кажется, будто я тону, и мне приятно умереть».