— Потому что ты должна вспомнить, что именно сказала.

Женщина снова нервно затеребила замок своей сумочки.

— Нет, я…

— Сможешь. Ты сказала своей невестке, что она взяла серьги.

Она сделала это потому, что видела, насколько тверда твоя решимость не ехать с ними, а твоя невестка сходит с ума, когда не получает того, чего хочет… От этого она становится ядерной. Она сделала это, потому что ты заткнула ее за пояс. Разве не так?

Луиза смотрела на него округлившимися от испуга глазами:

— Откуда тебе это известно, Ральф? Откуда тебе все известно о ней?

— Я знаю, потому что знаешь ты, а ты знаешь, потому что видела.

— О нет, — прошептала Луиза. — Нет, я ничего не видела… Я все время находилась в кухне вместе с Гарольдом.

— Не тогда, не тогда, когда она это сделала, а когда вернулась.

Ты видела это в ней и вокруг нее.

Как и он сам видел теперь жену Гарольда Чесса в Луизе, будто женщина, сидящая рядом с ним, превратилась в линзу. Дженет Чесс была высокой, белолицей и длинноногой. Ее щеки пестрели веснушками, которые она усердно запудривала, а волосы переливались вспышками рыжего. Этим утром она приехала в Дерри, уложив свои великолепные волосы на одно плечо. Что еще знал Ральф о женщине, которую никогда не видел?

Все, абсолютно все.

«Она затушевывает веснушки специальным карандашом, так как считает, что они делают ее несолидной; ведь люди не воспринимают веснушчатых серьезно. У нее красивые ноги, и она это знает. На работу она ходит в юбке-шортах, но сегодня, отправляясь проведать (старую суку) маму Луизу, надела кардиган и старые джинсы. Одежда для Дерри. У нее задержка. Она уже достигла того возраста, когда месячные не приходят регулярно, как раньше, и во время двух-трехдневных менопауз, периода, когда все вокруг кажется стеклянным, а окружающие представляются либо тупыми, либо противными, она становится сумасбродной. Возможно, именно в этом кроется настоящая причина ее поступка».

Ральф увидел женщину, выходящую из крошечной ванной. Увидел, как она, метнув яростный взгляд на кухонную дверь — ив помине не было приторного выражения на ее плоском, напряженном лице, — схватила серьги с блюда и сунула их в левый карман джинсов. Нет, Луиза не была свидетелем подлого воровства, но оно изменило цвет ауры Дженет Чесс с бледно-зеленого на сложный многослойный рисунок состоящий из коричневого и красного, и Луиза сразу увидела это и поняла — возможно, не имея ни малейшего представления, что происходит с ней на самом деле.

— Да, она взяла серьги, — сказал Ральф. Он видел, как серый дымок струится вдоль зрачков широко открытых глаз Луизы. Он мог бы смотреть на них целый день.

— Да, но…

— Согласись ты поехать с ними на назначенную встречу в Ривервью Эстейт, могу поклясться, что ты нашла бы их после ее следующего визита… Или, скорее всего, она нашла бы их. Просто счастливая случайность. «О, мама Луиза, посмотрите-ка, что я нашла!» Под раковиной, или в шкафу, или в темном углу.

— Да. — Теперь Луиза зачарованно, словно загипнотизированная, смотрела в лицо Ральфа. — Она, должно быть, ужасно себя чувствует… И не осмелится принести их назад, ведь так? Только не после того, что я сказала. Ральф, откуда ты знаешь!

— Оттуда же, откуда и ты. И давно ты видишь ауры, Луиза?

— Ауры? Понятия не имею, что ты имеешь в виду. — Только она прекрасно понимала.

— Литчфилд рассказал твоему сыну о бессоннице, но сомневаюсь, чтобы только одно это толкнуло Литчфилда… Наябедничать. Другое дело то, что он назвал проблемой с восприятием. Я невероятно удивлен предположением, что кто-то мог посчитать тебя свихнувшейся, хотя и сам в последнее время испытываю идентичные проблемы.

— Ты!

— Да, мэм. Затем, вспомни, пару минут назад ты сказала нечто более интересное. Ты сказала, что стала видеть Дженет забавным образом. Пугающим образом. Ты не можешь вспомнить, что именно сказала перед самым их уходом, но ты отлично помнишь, что именно чувствовала. Ты видишь другую часть мира — остальную часть мира. Формы вокруг вещей, формы внутри них, звуки без звуков. Я называю это миром аур, и именно это наблюдаешь ты. Так, Луиза? Она молча смотрела на него, затем спрятала лицо в ладонях.

— Я думала, что теряю разум, — сказала она, а затем повторила снова: — О, Ральф, я думала, что теряю разум.

Ральф прижал Луизу к себе, затем отпустил и приподнял пальцем ее лицо за подбородок.

— Только не надо больше слез, — сказал он. — У меня нет второго платка.

— Не надо больше слез, — согласилась женщина, но глаза ее опять предательски заблестели. — Ральф, если бы ты только знал, как это было ужасно…

— Я знаю.

Она ослепительно улыбнулась: