— Почему тогда я никогда не видел свет в твоих окнах?

— Думаю, по той же причине, по которой и ты редко включаешь свет по ночам, — сказала она. — Я прожила в одном месте тридцать пять лет, и мне не нужно включать свет, чтобы найти дорогу. К тому же я не привыкла делиться своими проблемами с посторонними. Если постоянно включать свет в два часа ночи, рано или поздно кто-нибудь обратит на это внимание. Пойдет слушок, и тогда кумушки начнут задавать вопросы. А я не люблю, когда суют нос в мои дела, и не отношусь к тем людям, которые испытывают потребность всякий раз, когда у них случается запор, сообщать об этом в газету.

Ральф рассмеялся. Луиза недоуменно взглянула на него, затем тоже засмеялась.

Рука Ральфа по-прежнему обнимала женщину (или она самовольно вернулась на место, после того как Ральф убрал ее? Ральф не знал, да и не стал задумываться), и он прижал ее к себе. На этот раз Луиза мягко прильнула к нему; ее окаменелость прошла, и Ральф был доволен.

— Ты ведь не надо мной смеешься, Ральф?

— Нет. Абсолютно.

Улыбаясь, она кивнула:

— Тогда это хорошо. Ты никогда не замечал, как я хожу по гостиной?

— Нет.

— Это потому, что перед моим домом нет уличного фонаря. Зато перед твоим есть. Я много раз видела тебя сидящим в кресле, смотрящим на улицу или пьющим чай.

«А я-то всегда считал, что я один!» — подумал Ральф, а затем внезапно в его голове — одновременно смешной и тревожный — промелькнул вопрос.

Сколько раз она видела его ковыряющим в носу? Или в промежности?

Прочитав мысли Ральфа или заметив, как краска заливает его щеки, Луиза сказала:

— Я видела лишь очертания фигуры, к тому же ты всегда в халате.

Так что не стоит беспокоиться об этом. И я надеюсь, ты понимаешь, что я не стала бы смотреть, займись ты чем-то, не предназначенным для чужого глаза.

Ведь не в сарае же меня воспитывали.

Ральф улыбнулся, похлопав ее по руке:

— Я знаю, Луиза. Просто для меня это… Сюрприз. Выяснить, что когда я сидел и смотрел на улицу, кто-то смотрел на меня.

Она улыбнулась ему улыбкой, говорящей: «Не беспокойся, Ральф, для меня ты был всего лишь частью декорации».

Он поразмышлял немного над значением этой улыбки, затем снова вернулся к теме разговора:

— Так что же случилось, Луиза? Почему ты сидела здесь и плакала?

Только ли из-за бессонницы? Если так, то я сочувствую. Но ведь дело не только в этом?

Улыбка исчезла с лица женщины. Ее обтянутые перчатками руки снова сжались на коленях, и она хмуро взглянула на них.

— Есть вещи похуже бессонницы. Предательство, например. Особенно если предают люди, которых очень любишь.

Луиза замолчала. Ральф не торопил ее. Он смотрел на Розали, которая, казалось, тоже смотрела на него. Возможно, на них двоих.

— Ты знаешь, что у нас, кроме общей проблемы, еще и общий врач, Ральф?

— Ты тоже ходишь к Литчфилду?

— Обычно ходила к нему. Мне его порекомендовала Кэролайн.

Однако больше я к нему не пойду. Мы с ним в расчете. — Она поджала губы. — Сукин сын!

— А что случилось?

— Почти целый год я ждала, когда все наладится само собой — как говорится, природа возьмет свое. Не то чтобы я не помогала природе.

Возможно, мы испробовали множество одинаковых средств. — Сотовый мед? — снова улыбнувшись, спросил Ральф. Он не смог сдержаться. «Какой поразительный денек, — подумал он. — Столько событий, а ведь до вечера еще далеко».

— Сотовый мед? А он помогает?

— Нет, — расплываясь в улыбке, ответил Ральф, — абсолютно не помогает, но на вкус великолепен!

Луиза рассмеялась и обеими руками сжала его левую руку. Ральф ответил ей легким пожатием.

— Ты ведь не обращался по этому поводу к Литчфилду?

— Нет. Записался на прием, но затем отменил визит.

— Ты это сделал потому, что не доверяешь ему? Потому что он проглядел Кэролайн?

Ральф удивленно взглянул на женщину.

— Прости, — сказала Луиза. — Я не имела права задавать такой вопрос. — Да нет, ничего. Просто я удивлен, услышав эту мысль от кого-то другого. Что он… Видишь ли… Что он поставил неправильный диагноз.

— Ха! — Красивые глаза Луизы вспыхнули. — Это приходило на ум всем нам! Билл не мог поверить, что ты не притянул его к суду на следующий день после похорон Кэролайн. Конечно, в те дни я находилась по другую сторону баррикад, как бешеная защищая Литчфилда. Тебе когда-нибудь хотелось убить его?

— Нет. Мне уже семьдесят, и мне не хочется провести остаток дней за решеткой. К тому же — разве это воскресило бы Кэрол?

Луиза покачала головой.

Ральф сухо заметил:

— Однако то, что произошло с Кэрол, явилось причиной, почему я не хотел идти к нему. Я просто не мог доверять ему больше или, возможно… Не знаю… Нет, он действительно не мог объяснить причину. Наверняка он знал лишь то, что отменил визит к доктору Литчфилду, как и к Джеймсу Рою Хонгу, известному в некоторых кругах под кличкой «игловтыкатель». Этот последний визит он отменил по совету девяностодвух-или-трехлетнего старика, который, возможно, даже не помнит своего второго имени. Мысли Ральфа обратились к книге, которую дал ему старина Дор, и к стихотворению, называвшемуся «Стремление», Ральф не мог выбросить его из головы… Особенно то место, где поэт говорил о вещах, которые проходят мимо: неизведанные чувства, непрочитанные книги, неведомые острова, которые он никогда не увидит.