*

– А он боится скорпионов, смотри, как скривился,- говорил парень; он приподнялся и щелчком сбросил скорпиона на пол,- дед, иди к нам, глотнем, отхлебни коктейля. между столов сновали официантки; невозмутимые, как манекены, в длинных полупрозрачных мешках на голое тело с прорезями для рук и головы, они ловко проскальзывали среди посетителей, никого не касаясь; ну и дрессура,восхитился Берт; официантки ставили на столы высокие конические бокалы с прозрачной бесцветной жидкостью и бесшумно упархивали, собрав использованные; подружка оживилась, она уперлась узким острым локтем в крепкий, расписанный мышечными квадратами живот парня, достала из кошелька, болтавшегося между худыми грудями, три таблетки и бросила их в три бокала; жидкость вспенилась и заискрилась; девушка жадно схватила бокал и стала медленно и неотрывно, наслаждаясь, втягивать в себя коктейль; Берт взял бокал с чистой жидкостью, понюхал - запаха не было, пригубил вкуса не было; - дед, не пей пустую воду, вот же коктейль, расслабься, пусть тебе будет так же весело, как нам, а то ты угрюмый и странный, словно думаешь о чем-то плохом,- не веселым, а каким-то деформированным голосом сказал парень; Берт отхлебнул пены, и в мозгу его немедленно, как праздничный фейерверк, взметнулись искры; и когда они погасли, оставив ощущение заглохшей боли, из калейдоскопа слов, завертевшихся в сознании, как вихрь разноцветных оберток на базарной площади в ветреный день, отчетливо, как печать на бланке, выделилось одно; слово, подчинившее себе все остальные микрофон; он поставил бокал, молча кивнул и не отказал себе в удовольствии наступить на скорпиона, ползавшего под столом; оставив за собой посмертный хруст членистоногого, он пошел к фонтанам, отделявшим триумфатора Лая от ликующей толпы; "надо упразднять нашу жизнь, делать ее ярче и удивительнее, будем стремиться к неожиданным формам и таким же неожиданным рекордам, которые противоречат застывшим общественным догмам, нельзя лишать себя возможности фантазировать и удивляться, противопоставим нашу радость трудностям, которыми нас щедро одаряет природа, только тогда мы достигнем непрерывного всеобщего ликования, нужно повышать ценность каждой минуты нашего существования!",- с подвываниями, теребя шейный платок, вещал сегодняшний кумир; какая-то женщина в платье, состоявшем из узких полос ткани, которые ниспадали от плеч, бросилась на грудь Берту и простонала в эйфории: - это оргазм! он невыносим! он грандиозен! потом она подняла свое лицо, влажное от слез, из-за которых немного покраснели ее первые возрастные морщинки, испуганно вскрикнула и спросила: - какой кошмар! кто вы?Берт отстранил ее и, стараясь придать словам вес и многозначительность, ответил: - скоро узнаете.

*

Как только толпа, набухавшая на дрожжах экстаза, подступала слишком близко к помосту, где стоял Кроум, мощность фонтанов возрастала, и обрызганные девицы с визгом отскакивали; "они уже настолько привыкли к жаре, что боятся холодной воды, тем лучше для меня, значит, преграда преодолима"; Берт бесцеремонно растолкал дергавшихся, как язычники в ритуальном танце, поклонниц и шагнул в фонтан; вокруг раздались крики ужаса, словно он нарушил какое-то табу; "вот уж, и в самом деле, племя дикарей"; струи воды, словно серебряный взрыв, вырвавшись из-под ног, обрушились на него с новой силой; хорошо, что комбинезон внизу на стяжках,- подумал Берт; он в три шага достиг подиума, штормовка тоже не промокла; стряхнув с себя холодные алмазные крошки, он взобрался туда, где испуганно замолчал рекордсмен; "интересно, он что - ожидает потасовки? может, у них это принято?"; Кроум без сопротивления отдал Берту микрофон; и куда подевалась недавняя победительность взгляда рекордсмена, все его фразы уже валялись под ногами у ошарашенной толпы, как осыпавшаяся с посленовогодней елки хвоя; шумное дыхание Берта, сжавшего добытый без боя микрофон, заполнило салон; - тихо, теперь буду говорить я,- Берт властно- выставил вперед растопыренную пятерню и распорядился,- дозиметрист, убери музыку!- он поразился, представив себя со стороны,- ни разу в жизни ему не приходилось стоять перед столь большой аудиторией, он никогда не считал себя оратором; однако - никакой боязни перед микрофоном, словно он пару десятков лет скакал на эстраде! видимо, это пещерный Эдем настолько поразил его воображение, что всякие сомнения отступили; удивительно было, что музыка, подчинившись его приказу, стихла, остался только шум препятствующих фонтанов и слабый шелест слов; - я - Берт,- бросил он вниз, как гранату, свое имя, и оно, взорвавшись, гулко разнеслось в пространстве,- я пришел оттуда, из лабиринта,- приняв иконную позу, он указал на стену салона, которая сохранила естественный рисунок горных пород; - из того самого лабиринта, который вы превратили в склад отходов после ваших ликований и упразднений; вы должны знать, что лабиринт тянется значительно дальше, глубже и в конце его есть раскаленное озеро, в котором скопилось покинувшее вас, впрочем нет, теперь я должен говорить - "покинувшее нас" время; он заметил, что, когда прозвучало слово "время", какой-то человек в белом костюме, сидевший в центральной ложе, увитой гирляндами разноцветных лампочек, вскочил и, опершись руками о край ложи, нагнулся вниз и, ныряя взглядом, стал выискивать кого-то в зале и, найдя, сделал резкий жест; "их испугало упоминание о времени, сейчас они предпримут какую-то акцию"; - вы должны изменить свою жизнь, нельзя наполнять ее безумием, подобным сегодняшнему, Время еще может простить вас и вернуться; однако если вы не захотите врачевать поразившую вас хворь, Время выйдет из лабиринта не постепенно, а разом - и страшна-я судьба ждет город; этот потоп не оставит ни следа от всего, что и кто находится в городе; верьте мне, верьте, заклинаю вас, поверьте мне, это не бред безумца, не наркотические галлюцинации, не таблеточный страх, я был там, в глубокой, горячей бездне, я говорил с озером Времени!" Берт видел, что юноши и девушки, лениво потягивавшие коктейли, стали поодиночке, а потом и группками подтягиваться ближе к фонтанам; Лай Кроум парализованно стоял в глубине сцены у двери, заменявшей кулисы; и тут дверь отворилась, и через узкую щель плоско, как тень, проскользнул юркий загорелый мужчина в шортах шоколадного цвета, сливавшихся с загаром; оглянувшись, Берт в первое мгновение опешил, решив, что он голый; человек держал в руках второй микрофон, шнур которого уползал за дверь; Звучным,, профессионально ослепительным голосом он с неискренней жизнерадостностью крикнул в микрофон: - Сан Шейспок приветствует вас, мои друзья! молодежь салютовала ему, всплеснув сотней тонких рук; - внимание, экспресс-интервью у гостя из лабиринта! человек в белом костюме удовлетворенно сложил руки на груди и сел; - смотри, это же он, смотри!- женский возглас спорхнул откуда-то сверху; Берт поднял голову и увидел уже знакомую даму из ложи и, стараясь скрыть растерянность, возникшую с появлением самоуверенного репортера, помахал ей рукой, как старой приятельнице; инициатива уходила из рук, словно сильная скользкая рыба; момент был скомкан, как ресторанная салфетка; этот белый рассчитал точно; оставалась надежда на интервью;

*

– поверьте, милый Берт, поверьте, что никто из наших гостеприимных гостей,- Сан сделал паузу, любуясь своим каламбуром,- так художник, отпрянув от полотна, оценивает только что нанесенный мазок,- никто не считает вас безумцем,- он умело выделил последнее слово, - безумца, - Сан акцентировал, - ха-ха, безумца здесь никто не стал бы слушать, а вас слушают, - он широким хозяйским жестом обвел аудиторию, словно забирая ее себе; - итак, Берт, поразите нас своим ответом - нам безумно интересно, когда же вы ушли в лабиринт, когда вы покинули наш веселый город?и когда Берт назвал дату своего ухода, даже у видавшего виды прожженного репортера Сана глаза округлились от удивления, смешанного с ужасом; на лице его отразилась мучительная гримаса - он подсчитывал; в толпе возвысились холодные пики недоверия; "боже мой, неужели действительно прошло очень много лет, ведь я и вправду не знаю, скольких лет стоил мне поход в лабиринт с эффектами обратного времени, но неужели так много, что этот тип не может сосчитать, или он просто малограмотный?" - дозик, подсыпь немного музычки! тут такое выясняется, что необходимо расслабиться,- с усмешечкой, овладев собой, ласково попросил Сан, переводя ситуацию в ироническую плоскость; и вот уже легкая мелодия, как рука экстрасенса, парящая над головой, отчасти сняла напряжение с огорошенных упразднителей жизни; - итак, - Сан холодным непроницаемым взглядом уперся в Берта, тот словно почувствовал морозный ожог в области переносицы и поморщился, - итак, сто сорок семь лет, три месяца и восемнадцать дней в лабиринте! друзья, это надо же - провести столько лет в пещере по собственному желанию!
– в зале раздались колючие смешки и неприятный свист одобрения, предназначенный Шейспоку; "кошмар! да, за это время многое могло измениться, если не все, они вообще уже могли превратиться в какой-нибудь новый тип существ, а я для них нетопырь, тень, кладбищенское привидение, жуть на цыпочках; да, это безнадега! дело-дрянь! они монолитны в своей узколобой вере в тот образ жизни, который ведут; а мне, получается, двести один год и я почти бессмертный, место мне в музее, в роскошной рекордной раме"; - Берт, откройте секрет, как вам удалось столько прожить? может быть, это результат летаргии? у нас не принято так долго жить, - снисходительно, как капризному пациенту, улыбнулся Сан, в публике вновь взметнулись смешки, но чей-то голос пробасил: "И зря..." - мы ведь живем куда более наполненно, напряженно, мы дорожим каждой минутой, - зал ответил одобрительным эхом; "черт возьми, все гибнет!" - понимаете,- простодушно развел руками Берт,- там, в лабиринте, время течет по-другому, очень медленно, для меня не прошло и полугода, - он почти виновато подергал себя за бороду, отросшую в пещере, и попытался улыбнуться, - так уже получилось; - да как же это?
– выкрикнул кто-то из толпы, - неужели он не врет? интерес переключился на Берта, и в это мгновение Сан (лицо, искаженное судорогой), словно фанатичный болельщик в минуту, когда любимая команда пропустила в свои ворота мяч, простонал в микрофон: - это же рекорд!!! и это слово, видимо, постоянно сопровождавшее людей в их повседневных упразднениях, немедленно нашло отклик во многих устах, и через считанные секунды все скандировали: - рекорд! ре-корд! ре-корд!растоптав своими голосами смысл рекорда; и над толпой, охваченной пламенем единого порыва, победно, как гонг, провибрировал имитирующий радость голос Сана: - в Книгу Абсурда вписана новая страница!К Берту подбежал внезапно и жестоко отринутый толпою недавний триумфатор Кроум; в лице его, изломанном мукой зависти, просвечивал такой же, как и у тех, внизу, безумный восторг перед автором новой страницы, и мороз ужаса полыхнул по коже Берта; "у всех них вложенное сознание, но ведь есть кто-то, вкладывающий это сознание, нужно добраться до него"; он посмотрел в центральную ложу человека в белом костюме не было; кто-то выключил фонтаны, последние струи воды, как змеи, покинутые дудочкой факира, разочарованно упали в широкий, выложенный смальтой желоб, и возбужденная толпа хлынула к Берту; в мгновение ока он испытал чувство человека, которого казнят, выпустив на него стаю голодных хищников; ломаные прикосновения многих рук оторвали его от паркетного пола сцены; в толпе образовался коридор и под нескончаемые рукоплескания его понесли на руках;

*

У дверей лифта Берта опустили на пол, осторожно, бережно, с благоговением, словно добытую из вековых толщ земли или океана амфору; тут к нему вплотную приблизились два подавляющих мышечной массой молодых человека в светлых костюмах, их равнодушные лица совершенно не разделяли восторга ошалевшей толпы; они вдавились в воздух, впуская Берта в кабину лифта, и плотно вошли за ним, как тугие пробки; "все произошло при большом стечении публики, они не смогут меня просто так уничтожить, но что-то уже задумано"; один из сопровождающих жестом предложил Берту следовать за ним, и, выйдя из лифта, они направились к двери с вывеской "Гостевая галерея"; там оказался тот, из центральной ложи; "добро пожаловать, наш неожиданный герой, - резкая улыбка напоминала магниевую вспышку фотоаппарата, белизна зубов выделялась даже на фоне крахмально-белого костюма; "вы наделали столько шума, такой...м-м-м... экспромт, можно даже сказать, успех... ах, мой милый, ну что вам стоило... м-м-м... обратиться в шоу-дирекцию, мы бы плавно ввели вас в программу вечера, а то теперь... м-м-м... отдел упразднений может выставить претензии, причем вполне обоснованные... м-м-м... впрочем, не буду утомлять вас, ввергать в пучину наших организационных междоусобиц... м-м-м... чтобы вы не подумали, что мы здесь живем, как пауки в банке, нет-нет, вы же сами видели, царит... м-м-м... дружба и едино, так сказать, мыслие, ах, какой порыв воодушевления вызвало ваше появление, мы чрезвычайно признательны вам... м-м-м... за радость, внезапную, сюрпризную, которую вы доставили нашим посетителям прямо из... м-м-м... лабиринта..." "что-то больно мягко он стелет, с чего бы это, судя по его кристаллически холодным глазам, нужно быть готовым к любой пакости; хорошо все-таки, что мне удалось наделать хоть немного шума, теперь они со мной повозятся; несмотря на всю его элегантность, в нем чувствуется и твердолобость, и неповоротливость шейных позвонков, и это дурацкое мычание, как скрип извилин, когда он думает, что сказать дальше,- явно аппаратные манеры, кабинетный работник с лицемерными хунтовскими замашками, впрочем, на эти тупые отары и нужен такой чабан с десяти- или тридцатизарядным кнутом..." "уважаемый Берт, должен вам заметить, что ваша популярность в городе - это элементарно, дело одного дня, один лишь выпуск, например, завтрашней газеты, или послезавтрашней, или...м-м-м... еще какой-нибудь, вы меня понимаете? ваше появление должно остаться... м-м-м... секретом "Логова", нельзя комкать такую сенсацию, из вашего случая нужно извлечь всю глубину... м-м-м... возможной радости, которую могут пережить наши клиенты, да-да, не огорчайтесь, дорогой, ради всего святого, быть может, вам... м-м-м... это чуждо, согласен, бизнес, это подтасовка, подыгрыш, но согласитесь... м-м-м... что подыграть своим соотечественникам, имея целью доставить им радость, разве это не благородно? да и потом не пытайтесь разубедить меня: вам далеко не безразличен... м-м-м...ураганный шквал восторга, обращенный в вашу сторону; поэтому, не углубляясь в альтернативные возможности, я предлагаю вам план на ближайшую перспективу - вам было бы разумно на некоторое время... м-м-м... исчезнуть, ах, не пугайтесь, тень страха непроизвольно омрачила ваше усталое и мужественное лицо; безусловно, никто не собирается уничтожать вас, как белковое... м-м-м... тело, вам лишь предлагают исчезнуть из поля зрения, скажем, пройти курс акклиматизационного лечения, тем более, что оно вам и в самом деле необходимо, у нас прекрасные... м-м-м... специалисты, а за это время - страсти, которые будут подогреты слухами, чуть-чуть поутихнут, и вот именно тогда настоящим фейерверком прозвучит ваш грандиозный вечер в "Логове"... м-м-м..."- он даже застонал, не то от зубной боли, которая поразила его в результате, видимо, нехарактерно длинной речи, не то и вправду от воображаемой грандиозности мероприятия; но верить в искренность его слов Берту не хотелось; он огляделся - вся задняя стена комнаты, этой пресловутой гостевой галереи, была оклеена, как обоями, огромными фотографиями, да, вот и он, сегодняшний Лай Кроум - мускулы на лице одеревенели, глаза полузакрыты, в щелях между ресниц - желтоватые белки, напряжение видно даже по набухшим на веках кровеносным сосудикам, губы жестоко вывернуты проходящей через рот проволокой, словно во время пытки; ясненько, это фотографии рекордсменов-абсурдистов; вот какая-то абсолютно нагая девица - лицо занавешено волосами, а все тело - плотно, как шерстью, вставшей дыбом от ужаса или страха, покрыто воткнутыми иглами; интересно, здесь и меня будут фотографировать? или подстрелят? (вместо птички - пулька?); белозубый неожиданно продолжил речь, как включившийся после внезапной паузы приемник, голос был механический и лживый, и пересиливая отвращение, Берт повернулся, глядя приблизительно в сторону своего собеседника; "наши специалисты знают свое дело, вас доведут до нужной... м-м-м... кондиции, кроме того, вам необходима определенная информационная релаксация, все-таки сто сорок семь лет - это не шутки, и вообще - вы представляете... м-м-м... феноменальный интерес для нашего научного мира, завтра же меня начнут осаждать ловцы новых истин, и это понятно, ведь у нас так долго... м-м-м... не живут; жизнь все больше упраздняется, обилие форм влечет рост нагрузок, это естественно, и к тому же продолжительность жизни находится у нас в добром равновесии с обеспечением потребностей, но об этом... м-м-м... несколько позлее, мне бы не хотелось, милейший Берт, чтобы информационный поток захлестнул вас в первый же день пребывания в нашем замечательном городе, чтобы вы не сочли нас праздными болтунами; так что из этого следует, что самым... м-м-м... благоразумным в сложившейся ситуации будет согласиться на мое предложение, ну, разумеется, оно будет откорректировано вашими пожеланиями"; интонация и глаза говорившего не обещали ничего хорошего в случае отказа и само собой не приглашали вносить какие-либо изменения в предложенный план; ("да ради бога, пускай он упивается своей демократичностью, пускай балдеют от его ослепительной лексики натасканные мальчики-бульдоги, мне не трудно подать милостыню - жизнь, этот белый дьявол прав - альтернативы нет, и не стоит сорить словами, метать бисер, а его напускная корректность, хоть и макияж, грим, но дает верный знак, что кое-какие моральные преимущества за мной остаются"); "вы абсолютно правы, о мой любезный хозяин, я рад, что дух гостеприимства не покинул этот город; я целиком полагаюсь на ваше великодушие, к сожалению, не знаю, как вас называть; а ведь мне в самом деле и приткнуться-то негде, ведь моего дома наверняка уже нет", - мягко ответил Берт; "кстати, а где вы жили?" Берт произнес название улицы, которая еще тогда, в его годы, была запланирована под основательную реконструкцию; "ну, конечно, ее уже давно нет", - последовал разочарованный ответ; ("все ясно, дорогой, все ясно, вы собираетесь кинуться в архивы, не получится, мой белозубый опекун; сдуете пыль, откопаете мои работы, заинтересуетесь ими и решите порыться в моем черепе, чтобы подробнее познакомиться с моими мыслями и с удовольствием захлопнуть потом крышку гроба; фамилию придется, как это вы говорите... м-м-м... скрыть; поиграем в кошки-мышки"); "пожалуй, мне стоит принять ваше предложение, оно представляется мне продуманным и говорит о вашем большом опыте в таких вопросах, ваша благосклонность располагает к доверию"; "ах, это просто замечательно, что мы так быстро нашли... м-м-м... общий язык",- с прежним холодом в глазах и голосе произнес белозубый; "я тоже искренне рад, что за сто сорок семь лет язык общения не изменился", - с капелькой яда в голосе проговорил Берт;

*

Здание клиники помещалось в глубине огромного мертвого парка; Берт ужаснулся тому, что натворила жара за время его отсутствия; в его памяти отчетливо сохранилось это здание и большой парк, тогда в нем высились роскошные серебролистые эвкалипты, змеиными полосами сбрасывавшие кору со стволов, восклицательные черно-зеленые кипарисы, плотно прижимавшие ветви, как птицы прижимают перья; одна прогулка по такому парку заменяла несколько ингаляций при простуде; теперь же эвкалипты и кипарисы умерли - одни стояли, сверкая на солнце отполированной ветрами и песчаными бурями древесиной, похожие на огромные кости реликтовых животных, другие чернели, словно жертвы пожара; пустыня, безжизненная, выжженная мертвая пустыня! вдалеке, со всех сторон, по берегам пустыни располагались городские кварталы: дома, как холсты, выбелены солнцем, их сухие, словно присыпанные крахмалом стены, дрожали в поднимавшихся струйках перегретого воздуха; "глупец, кретин, предчувствие не обманывало меня, не следовало возвращаться из пещеры, нужно было прожить в келейном одиночестве остаток лет и оставить свой прах раскаленным потокам времени, когда оно свирепо хлынет из озера на город с жаждой последнего мщения..." отчужденное, впалощекое лицо санитарки, которая принесла ему крошечный стаканчик с голубоватым лекарством и тощую газетку, убедительно сказало Берту, что вопросы здесь - повисают в воздухе, как причудливо изогнувшийся дымок, и рассеиваются, не получив ответа; она уверенно, заученно двигалась по палате; негнущийся накрахмаленный халат не выдавал очертаний тела; она подошла к окну и с резким щелчком опустила жалюзи, исполосатив вымерший заоконный пейзаж, который уже заливало встающее раскаленное бело-красное, как металлургическая плавка, светило; Берт проснулся до ее прихода и с немощной радостью отметил, что находится там же, где и заснул; вчера в клинике ему ничто не показалось особенно подозрительным, если не считать замораживающего равнодушия медперсонала; и врачи, менявшие друг друга перед дисплеем, вводя в память вычислительной машины его ответы во время осмотра, и медсестра, механически проделавшая над ним все необходимые процедуры, анализы с такой степенью отрешенности, что Берту периодически казалось - он воспринимается ею, как очередной труп в морге, на который нужно составить последнюю в его истории справку перед отгрузкой в небытие,- казалось, все они действуют по четкой, однажды определенной программе и крайне опасаются отклониться от установленных параметров работы; их автоматическая деловитость была категорична и словно заранее отвергала наличие какого бы то ни было эмоционального фактора, и уже тогда Берт понял, что любые разговоры на данном этапе бессмысленны и даже вредны и опасны; необходимо сориентироваться - в этой бесстрастной, формализованной обстановке любое действие должно быть хорошо продумано и подготовлено; в приемном покое у него отобрали всю одежду и выдали темно-синюю пижаму и черный халат с круглыми белыми нашивками, обозначившими его принадлежность к больнице: ограничения свободы следовало ожидать; Берту удалось незаметно запихнуть в карман халата две плитки биомассы (он радовался, как школьник, что ему повезло обхитрить "специалистов"); а когда настала его первая ночь в городе, которая непроглядным маслянистым мраком, как остывающая смола, заполнила пространство, он, наощупь обследовав кровать, нашел укромное место, засунул биомассу под матрац в угол, где сходились две широкие планки и только тогда блаженно расслабился, вытянувшись под одеялом; вот и настало время, когда вся усталость, накопленная телом за дни и недели долгого блуждания в лабиринте, могла заявить о себе в полную силу и торжествующе налить мускулы свинцом; главное - постараться ни о чем не думать, отдых, отдых и еще раз - отдых, и нервы, и плоть должны прийти в уравновешенное состояние; острота внутренней реакции на события бурного вечера в "Логове" вызвала в Берте законные опасения - в таком распотрошенном состоянии очень трудно собирать волю в кулак и принимать решения, которые смогут что-то изменить, в таком состоянии интуиция бастует, дробя сознание; отдых! в нирвану тишины, в стадию медведя в берлоге; каникулы ума, к черту гаммы, экзерсисы и репетиции! спать и желательно - без сновидений, смотреть, но как зеркало, лишь отражая поверхностью и ничего не допуская внутрь! медсестра отошла от окна и бесшумно исчезла за бесшумно закрывшейся дверью, так и не пожелав ему доброго утра; лекарство ничем не пахло, Берт подержал стаканчик в руке и с сомнением отставил его обратно на крошечный столик, придвинутый к торцу кровати; так-так, а что же сообщает самая свежая в этом городе газета? тонкая жалкая бумага, четыре странички, крупный, совершенно не газетный, словно для полуграмотных, шрифт; "неужели они так оскудели?"; вот на первой странице жирными буквами заголовок - "Рекордная хватка" (репортаж из "Логова"): "Вчера в излюбленном горожанами, самом фешенебельном салоне города состоялась встреча с автором нового рекорда, занесенного в Книгу Абсурда. Шоу-дирекция и отдел упразднения, пригласив Лая Кроума, немало постарались, чтобы торжество удалось..."; далее следовала неумеренная порция славословий в адрес городских затейников, из чего неискушенный читатель должен был сделать вывод - не будь этой конторы упразднений, жизнь стала бы невыносимой и всем пришлось бы покончить с собой тем способом, какой каждому по средствам и по душе; потом, с натуралистическими подробностями, включая данные о потере Лаем Кроумом почти двух с половиной литров слюны, был описан сам процесс установления рекорда; оказывается, все это происходило при большом стечении зрителей; ажиотаж вокруг предстоящей попытки подогревался газетой, что нахальный автор ставил в заслугу лично себе; люди приходили на площадь, где висел Лай Кроум, семьями, как на воскресный пикник или на фестиваль песни; наиболее счастливыми автор называл тех, кто видел весь рекорд, от начала, когда полный сил и хищного блеска в глазах Лай закусил проволоку и отпустил руки, попытавшись улыбнуться в последний раз, и до конца, когда скрученное судорогами перенапряжения обессиленное тело Кроума с прощальным лязгом зубов о проволоку упало на траву, как тело висельника, которого сняли с гибельной ветки; одна из таких "счастливейших", стискивая автора статьи в своих объятиях, о чем этот нахал не преминул упомянуть, в экстазе поделилась сокровенной мечтой: "Я хотела бы, чтоб на месте Кроума висел мой сын!"; жуть! ну а дальше, конечно же, смакование подробностей наркотической оргии в "Логове"; ага, вот, в конце репортажа, в третьей колонке один абзац посвящен-таки мне, но с каким вступлением!"; "предвосхищая возможность распространения слухов и сплетен о том, что произошло на вечере Лая Кроума, я просто обязан сообщить уважаемым читателям нашей газеты, что пещерный житель Берт, неизвестным пока путем проникший на торжество и пытавшийся сорвать его, находится в настоящее время под пристальным вниманием ученых, которые сделают окончательный вывод о его состоянии; еще доподлинно неизвестно - тот ли он, за кого себя выдает, но администрация "Логова" считает, что он социально не опасен, поэтому любые страхи по этому поводу безосновательны; утверждение Берта о том, что он провел в пещере сто сорок семь лет, три месяца и восемнадцать дней, проверить нельзя, и я предвижу возникновение серьезных дискуссий в федерации, если Берт будет настаивать на занесении его рекорда в Книгу Абсурда; Книга Абсурда должна быть защищена от шарлатанских покушений"; и дальше снова - Лай Кроум...

*

Ну что ж, все правильно, это самое естественное решение - сделать вид, что ничего не случилось, лучше ничего не замечать, чтобы не нарушать установленный ход событий, а заодно между прочим капнуть про социальную "неопасность", чтобы невзначай установить дистанцию недоверия; однако по тональности, в которой был исполнен абзац, ощущается, что появление Берта кого-то серьезно встревожило; значит, не все еще верят в Книгу Абсурда, как в Библию? неужели есть шансы взорвать застывшую, как вулканическая лава, жизнь? мысль всегда обладала взрывной силой, и нельзя поверить, что никто не задумывается о происходящем вокруг; хотя социальная панорама, представшая в "Логове", обрисовала весьма удручающую картину кастрированной общественной воли; все же хочется надеяться - наверняка в укрытых от подозрительного глаза очагах черепов теплятся искры разума; их нужно отыскать, соединить, раздуть; и на это отведено катастрофически мало восходов и закатов, и еще неизвестно, как долго придется встречать и провожать их собачьим взглядом из наглухо затворенного окна; он подошел к стеклу и поглядел на изглоданный солнцем пейзаж: между мертвых стволов медленно, лениво текла змея, тускло посверкивая в горячих лучах; неприятная горечь обметала рот, ему стало невыносимо обидно, словно он безродный старик, брошенный сюда молодыми бездушными функционерами и обреченный на бездействие в четырех казенных стенах, обреченный на неторопливое, мучительное, угасающее доживание; захотелось возразить самому себе: но ведь это не так! ведь он еще полон энергии, конечно, уже не той, что в молодости, ведь он же одолел лабиринт, спешил, как тот гонец из легенды, добрался и оказалось, что его весть никому не нужна, и резиновая жизнь, подавшись вначале, спружинила и выпихнула его, не приняв; ни ему такая жизнь, ни он такой жизни - взаимно были не нужны; и все же, и все же... он обернулся и увидел - возле столика, вытянувшись, как солдат в почетном карауле, стоит медсестра и недовольно смотрит на невыпитое лекарство; очевидно, она бесшумно явилась сквозь бесшумные двери; прямо привидение какое-то! или у них обувь на воздушных подушках? - это обязательно нужно выпить? что это?- лекарство, - да, исчерпывающий ответ; гримаса недовольства растеклась, как грим под дождем, от сердитых уголков глаз к напряженному скупому рту; - я привык знать, чем меня лечат! и от чего; неужели мой организм находится в опасности? или есть сомнения в моей адекватности?
– нирвана была безвозвратно погублена этой столбнячной надзирательницей (впрочем, нирвана ли?), и Берт избрал насмешливый тон, потому что понял - заставить ее говорить можно, только разозлив; - вам назначен курс щадящего лечения, - за мимолетной тенью, промелькнувшей по лицу, угадывалась неистовая буря возмущения, которая поднялась под наглаженным халатом; - ах, у вас еще бывает и беспощадное лечение? увлекательные штуки вы мне тут рассказываете! между прочим, от такой информации со мной может приключиться спровоцированный вами, да-да, милосердная моя, вами спровоцированный стресс,- уже откровенно издеваясь, продолжил Берт; он искренне любовался ее стремлением, ни на что не обращая внимания, добиться результата - лекарство должно быть выпито; - вы лжете! я вам ничего не рассказывала!
– с визгливыми нотками, испуганно взорвалась медсестра; видимо, порядки в клинике были строги: тень белозубого витала и здесь; - а я непременно доложу вашему начальству, что вы вступили со мной в речевой контакт, вот так, - прищелкнув языком, засмеялся Берт и подумал, что со стороны он наверняка выглядит, как старый маразматик; "ничего, дошутишься, болван, вколет тебе ночью какую-нибудь гадость и лапки твои окоченеют, и все твои недошученные шутки червячки скушают..."; - вам не поверят! вы никто! пришелец!
– склочно завизжала медсестра, не подумав о том, что у него нет возможности добраться до ее начальства; потом пик возбуждения прошел, она справилась с собой и снова сгенерировала основную идею: - вы должны принять лекарство.- и не подумаю,- с какой-то юношеской веселостью почти воскликнул он; подбежал к столику, схватил стаканчик и, подмигнув, произнес: - сейчас я вылью это зелье в горшок с этой зеленью, - на подоконнике жалко стояло некое чахлое растение, - и если к завтрашнему утру оно не загнется, может быть, я вам поверю, но это только - может быть, милочка,- последнее слово застало ее врасплох, она ошарашенно застыла на половине задуманного ею движения и с восковой неподвижностью проследила, как Берт медленно, по капле, вылил лекарство; - вы...- видимо, это было все, что допускала служебная этика; она и так уже распоясалась - назвала его "пришельцем"; у нее могут быть неприятности, в каждом месте в любой момент всегда найдется пара лишних и не всегда нужных глаз и ушей; она еще мгновение помедлила и пропала так же бесшумно, как вошла;

*

...я плыву в прохладной серовато-зеленой воде; плыву, медленно выбрасывая вперед то одну, то другую руку; плыву медленно, и со стороны может показаться, что я растягиваю удовольствие от заплыва, наслаждаясь волнистыми упругими объятиями воды, но мой заплыв происходит в полном одиночестве, со стороны смотреть совершенно некому, разве что рыбам, которым это категорически безразлично; оказывается, озеро огромное, и берега, поросшие лесом, синеют очень далеко, и впереди, и сзади, и сбоку, и синева их подернута сигаретной дымкой уходящего жаркого душного дня..........с каждым взмахом руки, с каждым размеренным движением, я понимаю, что приближаюсь к незнакомому берегу, но в то же время мне кажется, что расстояние не меняется, то ли я барахтаюсь на месте, то ли берег отплывает, как надувная лодка, и тогда между лопаток пробегает змеящийся холодок, принося усталость; я проплываю - или не проплываю - еще несколько метров, переворачиваюсь на спину, чтобы отдохнуть, и уже через минуту мне кажется, что я падаю в небо.........через некоторое время мне приходит в голову, что я плыву по самому длинному пути; меняю направление движения, туда, где берег, возможно, выступает вперед, навстречу - в этот момент нога чувствует какое-то мимолетное скользкое прикосновение, я инстинктивно поджимаю ногу, следующий гребок - и еще несколько водорослей, отдаленно напоминающих вымоченные лавровые ветви, петлями повисают на руке..........я плыву в остывающей воде, впрочем, нет, вода не остывает, просто солнце спряталось за лохматым островным лесом, и оранжево подглядывает оттуда, заливая небо расплавленным чугуном, плыть труднее, я все чаще отдыхаю на спине и с завистью провожаю взглядом одиноких ворон, которые неторопливо, словно издеваясь, пролетают надо мной в направлении берега.........опершись руками о песчаное дно, я медленно поднимаюсь и ватными шагами бреду по мелководью к берегу, наступая на острые раковины озерных устриц, а недалеко от воды, которая мелкой дрожью набегает на песок, мерцает странный костер - языков пламени не различить, но свечение расходится во все стороны равномерно и падает на шарообразные кусты орешника, расположенные вокруг, которые, кажется, парят в воздухе, словно привязанные к соснам невидимыми веревками воздушные шары, совершившие посадку возле сигнального костра..........остановившись на прибрежном песке, я глубоко вдыхаю и чувствую, как по спине сбегают капельки воды и щекочут кожу; я вижу, что у костра сидишь ты, низко опустив голову, так, что твои соломенные волосы колеблются под теплыми потоками воздуха, исходящими от огня, словно в замедленной киносъемке..........я подхожу к самому костру, и меня окутывает щекочущее тепло, словно шерстяное одеяло, наброшенное тренерами на лыжника после финиша изнурительной гонки, и тогда усталость окончательно просыпается во мне и стремительно охватывает все тело; я понимаю, что вряд ли смогу двигаться и, почти падая, сажусь на разогретую землю; неожиданно ты поднимаешь голову, пристально смотришь на меня своими великолепными глазами, спрятанными в шалаше волос, и, осторожно шевеля губами, с усмешкой, которой ты всегда скрываешь правду, скорее выдыхаешь, чем спрашиваешь: ну что, доказал?..........я молчу, но не потому что обиделся на твой вопрос, я элементарно не в состоянии разлепить губы, а ты сердито смотришь на меня, уже готовая обвинить в равнодушии; но мне кажется, что тебе безразлично мое состояние, словно ты не знаешь, что я проплыл такое огромное расстояние; все же я справляюсь с собой, одолеваю усталость и - чертова привычка - не уступать!- медленно шепчу: я сделал это не ради тебя; и тут, словно костры, возгораются твои зрачки и ты бросаешь: ты никогда ничего не делал ради меня!- о, я отлично знаю эту твою прохладную интонацию, которая созвучна обманчивому сентябрю: днем - жара, ночью - заморозок,- ты своенравно встаешь, и тьма ворохом цыганских юбок отплясывает вокруг тебя, расцвеченная искрами, и я, объятый привычной обреченностью, вижу, как ты театрально, с вызовом, уходишь туда, где уже с трудом угадываются мачты высоких сосен...

*

Потянулись бесконечные, опустошенные, убийственно одинаковые, как штампованные детали, дни; медсестра более не являлась; не появлялся никто; ежеутренне Берт подходил к дверям и проверял, не открыты ли они; но увы! под окном проползали змеи, оставляя на песке аккуратные волнистые следы, иногда поднимался ветер, который заметал эти следы, бросал горсти мелкого песка, и - иссеченное песчинками и оттого уже помутневшее - стекло отзывалось слабым звуком; дважды в день из потайного динамика исторгался предупреждающий сигнал, в стене разевалось отверстие, из которого, как в сказке, выезжала полочка со стоявшей на ней тарелкой; к несчастью, на этом сходство со сказкой кончалось: в тарелке всякий раз плескалась одна и та же мутноватая светло-коричневая жижа со странно знакомым запахом; разведенная биомасса? они унаследовали секрет ее производства и унифицировали питание, перестав уделять ему серьезное внимание? и тем не менее не стоит рисковать: вдруг они подсыпают в эту бурду что-то мерзкое, что может лишить его рассудка и присоединить к апатичным толпам, которые выползают из душевного коллапса только при сообщениях о новом рекорде; пока под матрацем есть плитки биомассы, можно чувствовать себя в относительной безопасности; и заодно задать им задачку - как мне удается в течение стольких дней обходиться без пищи; к тому же - на третий день после стычки с медсестрой растение, которое Берт угостил своим лекарством, увяло; увяло, черт возьми!!! можно прикинуться идиотом и настаивать, что в связи с гибелью трех веточек у меня есть основания им не верить; ха, только настаивать не перед кем! Берт игнорировал предлагаемую по звонку трапезу; он ждал, размышлял, придумывал ответы на возможные вопросы - убогое развлечение пленника; а внешне - жизнь сводилась к долгому стоянию у окна, к медленной ритмичной ходьбе вдоль стен, к периодическим посещениям узкого чуланчика в углу, где помещались удобства; вода из кранов шла теплая, даже слишком, и удручающе тонкой струйкой; только под утро она становилась немного прохладнее; ночами сквозь стекло доносились какие-то звуки, похожие на крики птиц; вероятно, птицы перестроились на ночной образ жизни; тишина вызвала сильное обострение слуха, и, когда он среди ночи доставал кубик биомассы и снимал фольгу, он опасливо вслушивался в ее тихий хруст, который казался грохотом; но еще ни разу он не услышал за дверьми звука шагов; звукоизоляция была на высоте; он ждал; он был уверен, что о нем не забыли, что они исподтишка наблюдают и тоже ждут - что он попытается предпринять; (хотя что можно предпринять в одиночной камере, кроме попытки самоубийства?); главное - убедить их, что он не стремится к активным действиям, усыпить их бдительность; но ведь нет же никакого мало-мальски приемлемого плана!