Юрий Касянич
Лабиринт
Фрагменты из писем и бесед с друзьями. 1988-89
"...Я уверен - письма лишены литературного лукавства хотя бы потому, что пишутся только для одного читателя... Ты спрашиваешь: почему стихи? почему проза? Вначале, конечно,- стихи: вступая, поэтизируем мир. Проза - позднее, когда отчужденность стала восприниматься уже почти как от века данная черта эпохи. (Впрочем, раньше, позднее - все относительно... И сборник "Над ивами бессмертных рек", и первая маленькая повесть "Сауна" в "Пещере отражений" увидели свет в одном, 1988 году.) Стихи сродни птицам - есть люди, которые не замечают резвые росчерки птичьих стай, не вслушиваются в тенорки и сопрано обращенной к ним перелетной радости. Проза скорее похожа на неспешный снегопад, а его-то нельзя не заметить. Ты спрашиваешь: почему фантастика? Мир раздражен. Мир на грани. Иногда кажется - нынешнее поколение мутирует так скоротечно, что завтра возникнет разновидность людей, имеющих ядовитые железы и зубы, подобно змеям. Мне скоро тридцать пять, я много работаю с компьютерами, и у меня с ними взаимопонимания больше, чем с иными приятелями... Вводя в прозу то, чего нет, или криволинейные координаты, я надеюсь остановить и заставить оглянуться..." "...Порою мне надоедают слова, что, будучи написанными, любят шалить, проявляясь изнаночными смыслами, или лгут, смеясь над удивлением, которое выступает на моем лице, когда я оглядываю еще не остывшие строки,- и я ухожу бродить по сырым берегам Балтики, на которые накатываются тревожные волны Грига, или уезжаю в осенние концерты Вивальди, и мне кажется, что я в Сигулде, или рассматриваю, как голограмму, музыку Шнитке, или взбираюсь по извилистым горным тропам Баха, пока не затихают доносящиеся снизу песни сабрин и мадонн, собирающих яблоки на снегу..." "...Знаешь, я перечитал "Лабиринт", и мне показалось, что ему можно предпослать посвящение - М. Г. Впрочем, трудно сказать, верно ли оно будет истолковано. Не исключено, что это моя блажь, не знаю. Когда я писал - не думал об этом, но теперь..."
Лабиринт
Повесть
*
Уже к началу лета молодая осока выгорела почти полностью, и среди жалко состарившихся, но по-прежнему несгибаемых желтовато-кремовых клинков, хрустевших, как пергамент, лишь кое-где оставались недоуменные брызги зеленого цвета, словно перышки лука; бутоны репейников в этом году завязались крошечные, как узелки на нитках стеблей, поэтому их пунцовые цветы меркли на подавляющем фоне пустынях тонов; Берт еще раз встряхнул плечами рюкзак, поерзал спиной, проверяя, не выпирают ли острые углы, которые могут помешать при ходьбе, посмотрел на безжизненное огромное небо, блеклое, словно подернутое тонкой пленкой прибывавшего с каждым годом песка; ностальгическая мысль о тени облака узкой вспышкой осветила сознание; ха! тень облака? романтические бредни, застиранный трюизм поэтов, рефлексирующих на темы прошлого (да и где они, поэты?): он глянул себе под ноги - солнце уже взошло на полуденный перпендикуляр, и тень оказалась ничтожно малой, словно отжатый клочок сырой ваты; вдоль тропинки, которой предстояло увести его, торчали приземистые кустики цикория, его цветки утратили окраску, как и небо, и взирали на него, словно кукольные глаза, обрамленные почти белыми бумажными ресницами; до скал было три с половиной километра по тропинке, что протоптал он здесь с тех пор, как уединился; он часто приближался к скалам, окаменевал у их подножия, ощупывал взглядом шероховатости и складки разогретой ежедневным солнцем породы и силился определить происхождение странной, усиливавшейся с годами магии этого безлюдного и внешне равнодушно-спокойного пригорода; и все чаще взор его обращался к входу в пещеру, под осыпающимся от жары и ветра козырьком,пятно, наполненное темнотой, напоминало пасть старой беззубой ящерицы, которая зевнула, разморенная духотой, и немедленно омертвела,.не успев сомкнуть вход в нутро; удивительно, что нахальная осока, которая с медленной настойчивостью прошивала почву нитями всепроникающих корней и беспрепятственно захватывала новые территории, отступила перед его привычкой и не занимала тропинку; ну ничего, теперь сможет; горячий тяжелый порыв ветра догнал его сзади, но, распоров свое брюхо о тысячи осочьих кинжальчиков, неслышно упал умирать в заросли; до скал оставалось три с половиной километра, уже чуть-чуть меньше...
*
Поразительно все-таки, насколько тесно наше осязание слито с эмоциями; каждое касание кажется всего лишь элементарным взаимодействием с окружающим миром, и вроде бы эти касания не отличаются друг от друга по структуре: извечный труд рецепторов, да и только, но тем не менее - от острого, горячего укола иглы возносится узкий всплеск страха; прикосновение свежего, упругого, в каплях влаги, бутона розы к щеке омывает сердце волной утешения и надежды; через ладонь, ощутившую теплую поверхность, откликается неразведанное или уже выработанное месторождение доброты; скользкий, влажный контакт со змеиным изгибом неизменно открывает клапаны гадливости; внезапная щекотка пропитывает тело невольным смехом; словно в рецепторах, усеивающих кожу, затаены микролинзы - подобно глазным хрусталикам, расщепляющим свет на отдельные цвета, позволяя воспринимать радуги и другие цветовые композиции бытия,- и они, эти микролинзы, расслаивают прикосновение на эмоциональные компоненты; об этом стал размышлять Берт, нащупывая ладонью боковой карман рюкзака, чтоб извлечь баллончик с флуоресцентной краской, когда ощутил на лице мимолетный росчерк крыла летучей мыши, которая, в последний момент избежав столкновения, отпрянула от щеки; царапающий след кожистого взмаха отозвался в душе вспышкой отвращения; надо же - равнодушная кожа, уже шестьдесят четыре года занимающаяся физиономической гимнастикой, так молодо реагирует на прикосновение! или, быть может, я просто на какое-то мгновение упал лицом в паутину сна и испуганно проснулся от неприятно близкого зигзага летучей мыши?
*
Таймер на запястье насчитал уже четыре дня; уже четыре долгих кромешных дня он с неугасающим стартовым энтузиазмом продвигался по лабиринту, оставляя крохи времени на отдых и сон; уступы, острые обломки, впадины под ногами, каждую нужно вовремя нащупать или предугадать; темнота, лабиринт; редкие остановки, чтобы нанести на стену пещеры отметку флуоресцентной краской; и снова вперед - из темноты в темноту; оглянувшись, видеть, как истаивают пятнышки краски, словно маяки или отдаленные огни ночного полустанка; и опять лабиринт и бесформенная неизвестность: долго ли продлится этот полный риска путь и не принесет ли он, завершившись, лишь пасмурный свет тщетности всего совершенного? и два рукава пещеры, усмехнувшиеся тупиками, краткие миги злости на самого себя - словно двигался не в темноте, словно не карабкался с великой предосторожностью по пещерным неровностям, а шагал по широкой гладкой улице и, не прочитав ее название, повернул не туда; и обратный путь из тупиков, крошечные остановки - чтобы загасить черной краской (она размещалась в другом кармане рюкзака) светящиеся обозначения; и вновь лабиринт, и редкие удары фонарем перед собою, когда стремительный конус света мгновенно проглатывал тьму, и ломкие, острые тени, словно зловещие лапы реликтового хищника, когтились над ним, и не привыкшие к вторжениям в их тишину летучие мыши заполняли пространство серо-черным листопадом; Берт с детства испытывал необоримое отвращение к мышам всякого рода: и домашним, и летучим, и мышелюдям, которые гадят там же, где и обитают, и, соблазненные едва различимым копченым запашком мелкой выгоды, часто лезут в тривиальную мышеловку, чтобы заполучить в награду за жадность - переломленный хребет; к удивлению и радости Берта, ни сырости, ни слизи, ни тяжелого воздуха, ни замшелых или заплесневелых поверхностей в лабиринте не было, все ползучие и членистоногие твари остались там, на жаре; летучие мыши были единственными, кто обитал в этом темном, извилистом кишечнике скал.
*
Когда сто пятьдесят лет назад в горах произошла - как предполагали вначале - карстовая катастрофа, которая, к счастью, обошлась без жертвоприношений на алтари природы: город лишь немного тряхануло, повалив дюжину фонарных столбов; после визита международной экспедиции в городе начался настоящий "пещерный" бум: возникали клубы любителей, группы поклонников, кружки юных друзей; афишные щиты ломились от красочных офсетных плакатов, влекущих вступить в члены клуба "Распадок" или организации "Бездна", в школах появились спецклассы со спецуклоном, в моду расторопно вошли туристические и альпинистские башмаки, в театры и на банкеты ходили в штормовках и брезентовых платьях; пожарные машины, полосуя тишину улиц леденящими душу сиренами, то и дело срывались на вызовы - снимать малолетних энтузиастов, которые, вбив крюки в стены своих домов, пытались совершить восхождение и, сорвавшись, повисали над пропастью улицы на последнем страховочном шансе; но, как и во время любой эпидемии, пик миновал, массы переболели; остались грозные публикации, предостерегающие от легкомысленного поведения в горах, рассказы о канувших в безвестность дилетантах, сознательно двинувшихся навстречу нелепой смерти; позднее поползли слухи, что в горах-то, оказывается, есть лабиринт, который ведет не то к несметным сокровищам, не то к разгадке какой-то небывалой тайны (хотя, глубоко поразмыслив, можно было прийти к заключению, что тайн-то уже и вовсе не осталось), не то к вратам вечного блаженства (это, пожалуй, была самая приемлемая версия); в кругах клерикалов, а потом и на проповедях стала протаскиваться проветренная от нафталина и потому показавшаяся новой идея о том, что в горах, в конце лабиринта, есть сияющий колодец, напрямую соединяющийся с небом, и все, достигшие его, непременно вознесутся в рай, получив во время вертикального взлета отпущение любых земных грехов; религия в городе была похожа на запущенный огород, в который периодически забегают одичавшие козлы, чтобы поискать в бурьяне листы выродившейся капусты; интеллигенты кисло морщились, услышав, что возвращаются времена, когда считали, что в постжизни есть две возможности: либо адские сковородки и котлы, либо райские кущи; но когда махрово зацвел миф о лабиринте, пустовавшие храмы на какое-то время стали местами паломничества изверившихся горожан, удивительно возросла популярность обрядов и церковной атрибутики, однако гулкие речитативные призывы святых отцов испытать судьбу - в свете всех сумрачных событий, окутывавших массовые попытки победить лабиринт,- выглядели настолько пугающе и провокационно, что даже самые незлобивые прихожане, поминая лабиринт в спокойных застольных беседах, нет-нет да и посылали проповедников в направлении сияющего колодца, оснастив подобные пожелания едким словцом;
*
Через десять лет после катастрофы на город обрушилось новое испытание пропали, исчезли, канули в безвестность все самолеты, вылетевшие с городского аэродрома, то же самое произошло с поездами, автобусами и машинами, выехавшими из города; впоследствии, провожавшие и простившиеся, все, кто утратил (утратил ли?) родных и близких, находились в смятении как квалифицировать внезапные потери, устраивать ли скорбные сороковые дни с нетрезвыми застольями (слезы, объятия, нелепые воспоминания, резиновые тексты о бренности бытия; мир праху, земля пухом эт цетэра); никто не мог осознать, как в цивилизованном обществе может появиться категория жителей, пропавших без вести; после шока началась паника: в ожидании худшего население превратило денежные запасы в товары (горе - горем, а жить-то надо!), и вскоре самодовольные витрины магазинов стыдливо оскудели; впрочем, город в несколько миллионов жителей был похож на государство в миниатюре и при некотором напряжении - санкции, ограничения, правила - мог функционировать как космический корабль в автономном полете; и опять-таки клерикалы оперативнее всех откликнулись на бедствие; в храмах непрерывно происходили заздравные богослужения о тех, кто не вернулся в город, уйдя в жизнь иную, возможно, даже лучшую, чем эта; религиозные чувства утешили многих, да и церковная казна заметно отяжелела; всех, кто позднее пытался преодолеть коварный рубеж, нарушить установленное (свыше? сбоку? откуда? кем?) негласное табу на переход невидимой границы, отделившей город от остального мира, постигли увечья; эфир безмолвствовал, железнодорожные магистрали и шоссе стали именовать дорогами в никуда, рельсы ржавели, между шпалами буйно цвела льнянка и тянула проволочные стебли пастушья сумка; измерения показывали невероятное напряжение магнитного поля на роковых границах; в то же время астрономы сообщали, что никаких серьезных отклонений в положении и параметрах движения планеты не произошло; город стал похожим на осьминога, который постепенно подтягивает под себя щупальца дорог, коммуникации; город оказался в оглушительной изоляции; карантин? или больше на планете ничего не осталось? пресса и ученые извергали догадки, повсюду кипели дискуссии и ветвились публичные лекции, к единому мнению прийти не удалось; было решено считать все случившееся сверхъестественным явлением (значит, все-таки - тайна!-язвили некоторые); главным же итогом стало понимание необходимости объединить усилия всех жителей города в ударивших, как спирт или мороз, условиях, четко оконтурить моральные критерии жизни, чтобы существование продолжало сохранять нормальные формы; поэтому и пригодилась легенда о лабиринте...
*
Когда Берт, закончив образование, стал пристально заниматься историей,лет тридцать пять назад, - лабиринт был уже надежно погребен под барханами забвения, поколения смирились с состоянием катастрофической изоляции, и дремлющая обывательская масса содрогалась в совеющем неудовлетворяющем гомеостазе, ожидая какой-нибудь природной или социальной бури, чтобы оживиться, поразвлечься созерцанием, а при случае и принять в ней участие; изучая документы тех лет, он пришел к выводу, что появление лабиринта, вернее, легенды о нем, и все, что было связано с лабиринтом, стало причиной серьезной активации умов в изолированном городе, потребовало четкой позиции и конкретной точки зрения; преодоление лабиринта - в буквальном и переносном смыслах - стало общественным идеалом; все - от молодежи до стариков - зачитывались романами "Карстовый раунд" и "Мраморная амазонка", которые вышли массовыми тиражами; молодежь города ринулась в науку; свежая прививка оживила старые ветви, которые вновь начали обильно плодоносить; прошло около четырех десятилетий; молодые, поседев, стали академиками, а технология показала такие возможности, которые еще недавно казались сном; наслаждаясь зеленоватой прохладой архивов, молодой, распираемый надеждами и планами, Берт писал книгу о лабиринте, медленно, любовно поглаживая взглядом стеллажи с книгами и документами; под лиственный шелест кондиционеров он предвкушал эффект, с которым появится его книга, и уже самодовольно - пока еще в мыслях - пожимал влажные от зависти ладони коллег; он надеялся призвать сограждан оглянуться, оценить значение лабиринта и обратиться к реставрации утраченных нравственных ценностей; однако, коллеги, с которыми он обсуждал контуры своего замысла, иронически хмурили брови - наивняк, псих, книжный червь, оглянись вокруг, неужели кто-нибудь сочтет тебя нормальным, услышав парадоксальный призыв: "Назад в пещеру!", попробуй еще пробить публикацию такой сомнительной рукописи, в редакциях схватятся за головы - крамола! а массы все равно проспят; к чему окунаться в эпоху острых социальных различий из времени, где все стали равны благодаря технологии, которая требует минимума затрат? в тот год они еще не знали, что воцарилась жара, и не могли предполагать, какие драматические последствия будет иметь этот очередной необычный карающий феномен.
*
В первые дни Берту было зябко в пещере; термометр, встроенный в таймер, показывал постоянную температуру - около четырнадцати по Цельсию; после стольких лет изнурительной жары прохлада казалась невероятным благом, внушавшим телу недоумение и опасения, однако воздух был недвижим, что говорило об отсутствии близких выходов на поверхность; в то же время не было риска оказаться на пронизывающем простудном сквозняке; дышалось молодо, легко, мышцы не пропитывала свинцовая усталость, кратких привалов вполне хватало для восстановления.