*

Конечно же, первым и самым резвым ростком в мозгу стала пробиваться мысль о хорошо задуманном и реализованном розыгрыше, аттракционе, но Берт подавил ее; значит, все происходящее - правда? время? время... время!!! в сознание посыпались обрывки воспоминаний о вялых, как цветы в забытой вазе, спорах в интеллигентских салонах города, где ленивые снобы и снобини, прижимая к разгоряченным щекам бокалы с ледяным тоником, толковали и свивали узлы проблем, связанные с жарой и эпохой безвременья; он припомнил и свою статью об угасании социальных процессов, которую зарыл редактор с трусливым взглядом мыши, и внезапно его озарило - тонкими, невидимыми ручейками время вытекло из города и, уплотнившись, скопилось в этой затаенной, далекой котловине; значит, субстанция времени все-таки существует! просто до сих пор ее не удалось уловить, выцедить, выжать из пространства... Стин сказал как-то: "Время покинуло нас, биомасса лишь продлит агонию, а в состоянии агонии разум вряд ли найдет в себе силы искать реальные пути спасения, это антигуманно - продлевать муки, биомасса должна быть забыта, погребена, останется ведомое немногим зерно знания"; и вот Берт здесь, он нашел Время и теперь нужно что-то предпринять, чтобы оно вернулось; ведь это убийственно мало - пройти такой трудный путь и лишь обрести знание; знания никогда не бывает достаточно, его необходимо обратить в действие; - идем со мною!- крикнул Берт в накаленный купол; глядя на жуткий танец протуберанцев, он понимал - Время возбуждено; самозаточение в лабиринте нестерпимо, бездействие никак не сообразуется с природой Времени, оно взорвется, вырвется и, разрушив скалы, ринется горячей искрящейся магмой на город, не оставляя ни следа, вычищая память о нем; на какие-то минуты гул затих, и было странно видеть непрерывно движущуюся, пульсирующую массу в пустой тишине, словно выключили звук; потом своды грота задрожали так сильно, что частая вибрация размыла четкие контуры изображения и отовсюду: из щелей, из магмы, с купола, запекшегося от длительной замкнутой жары,- стал испаряться голос Времени, плотно насыщая пространство (или это были мысли, направленные беспокойным сгустком Времени, которые сублимировались в сознании Берта, а ему казалось, что он слышит их?): - нет, ты вернешься один; ты вернешься и все расскажешь им; если они поймут и что-то изменится, может быть, еще случится прощение, иначе Время захлестнет город, всех, всех, но ты не страшись раствориться во Времени, это значит, что ты останешься в нем, а другие, не все, конечно, сгорят дотла... но ты и те, другие, сможете потом вернуться в какой-то иной мир, когда Время отпустит вас... в памяти всегда будут живы все, кто шел сюда, все, кто совершил попытку и погиб в пути, смотри... память Времени вечна..." и Берт увидел, как в дрожащих струйках восходящего воздуха длинной удаляющейся колонной по краю котловины двинулись полупрозрачные силуэты людей, некоторые из них были с заплечными мешками, иные держали в руках страховочные веревки - это были энтузиасты, нашедшие смерть в лабиринте; выходит, и до него люди стремились пройти лабиринтом до этого озера, но он оказался первым, кто достиг горячего берега и говорил со Временем; две волны - гордости и страха - взметнулись в душе Берта, он смотрел на сосредоточенную процессию теней и мысленно уже совершал обратный путь; никакого отдыха! без проволочек - возвращаться, город нужно спасти, город еще можно спасти, нельзя допустить, чтобы тысячелетний опыт и труд стали жертвой заблуждений нескольких поколений!; ого, как эмоции зашкаливают! пафос пенсионера, которому впрыснули гормональные препараты; псевдовысокий штиль и прямоугольные буквы на прямолинейных плакатах; притормози, Берт! вот еще! не будем трогать тормозную педаль; в конце концов, я здесь совершенно один - однее некуда, и, кроме меня самого, правду о том, что кипит в душе моей сейчас, не промолвит никто; я должен довести свою затею до какого-то результата, раз уж судьбе было угодно уберечь меня от случайностей на непростом пути к озеру Времени; это тот смысл, который наполнил мою угасающую жизнь новым светом; опять вознесся на трибуну? да, черт возьми, не учили меня говорить и думать по-другому; но сердце-то вложено в меня жизнью, и я хочу сохранить ее, сохранить и х жизни, что - моя жизнь без них?; - теперь ты знаешь тайну, иди...- тени истаяли, и к сводам грота простерлись щупальца протуберанцев, словно руки, поднявшиеся в прощальном приветствии.

*

Это - солнце; оно везде, объемно и тепло оно наступает там, за дверью, как волшебная сказка; кажется, что оно звенит - или это воздух звенит от радости пробуждения? это - гладкая белая дверь, всего лишь на одно нажатие ручки отделяющая меня от того, невероятного, что случится в этот новый, уже начинающий сбываться день; крошечный приотвор двери - и вспенивается белая щель, вертикальная полоса света, как стремительный мазок кистью; блестевшая до этого дверь мгновенно гаснет, как золотой песок сереет от быстро набежавшей тучи; покрывало сумрака, хозяйски развешанное в комнате, тут же съеживается и его тающие облачки ныряют в мои темно-карие зрачки; вокруг становится светло, острые пылинки кипят, касаясь солнечных спиц; и только на дне глаз, как в тихих, отражающих плачи ив, омутах, еще темно, но эта темнота, не успев стать тайною, рассеивается, как пелена летнего тумана над густым заливным, изумительно пахнущим лугом; боже мой, я все это помню - мне четыре года и я, проснувшись, раньше всех в этой уютно и загадочно поскрипывающей даче, стою на пороге, встречая солнце, и у ног моих на ступеньках крыльца, отражая свет бирюзовыми каплями глаз, сидят чуткие, как антенны, стрекозы, готовые в любое мое неосторожное мгновение сорваться с места, прошив воздух целлофановым хрустом; но я медлю и учусь у них замиранью; для меня жизнь - пока еще -- это день, огромно простирающийся от зажмуренного пробуждения, прикоснувшись щекой к прохладному пятнышку слюны на подушке, и до поразительного по неожиданности (как в пьесе Шумана) засыпания, когда ноги, посвятившие сему дню все свои отчаянные побеги, еще продолжают гнаться за секретами по зовущим тропинкам под высокие, грозные, как средневековые замки из книжек о рыцарях, зонтики борщовника; когда голова уже плавает в облаке подушки; до последнего - перед отлетом сознания, до последнего - почему-то светлого, как белая сирень в сумерках,- прикосновения материнской руки к моему лбу; для меня жизнь - пока еще - дар; воздушный шар дня, ниточку которого рассвет намотал мне на палец; поднимается он надо мной, непрерывно наполняясь светом, увеличиваясь в размерах, и я удивленно понимаю, что мой взгляд тоже учится охватывать более в этом бесконечном, словно песни кузнечиков, мире; и я замечаю, как внизу, в рваном, опадающем, как проколотая надувная игрушка, тумане, скрытый по грудь травами и белой, недолговечно парящей водой, к опушке чубатого соснового леса проходит лось, внимательно и невозмутимо пронося крылатую конструкцию своих рогов; он идет по излюбленной им тропе, я всякий раз вижу его, если просыпаюсь на восходе - он идет с водопоя, от охряного берега, где щедро рассыпаны монеты его следов; он идет от озера, в которое давным-давно ушло купаться и уже не вернулось мое детство...

*

Время - это кровь бытия; пронизанное током времени, все сущее проходит отведенный ему большой или малый срок, а в отсутствие времени - чахнет, распадается, умирает, как ребенок в чреве матери, передавивший жизнетворящую пуповину; остановить время - не означает продлить жизнь, напротив - лишить себя шанса продлить ее; время обмануть нельзя; как ни гениальны в своей фантастической дерзости выкладки ученых о замедлении времени, которое до сих пор существовало для исчезающе малых масс, ни одному человеку еще не удалось испытать на себе воздействие этого эффекта (фантасты не в счет!), и неизвестно еще, какими нравственными последствиями начинен он, этот эффект; человек никогда не сможет ни отстать, ни убежать от своего положения на оси времени, но нет гибельнее вести, чем знание о том, что испарилось социальное время; это не предупреждение, это уже вердикт; ошеломленный разум Берта рисовал страшные необратимые картины оранжевого вторжения, потопа, последнего потопа в истории, когда Время, сотрясая лабиринт, хлынет на город, чтобы начать отсчет последних мгновений его существования; возвращению не было альтернативы, и, даже не успев опереться на мысль о том, что, быть может, стоило, обретя молодость и силы, совершив невероятное путешествие вдоль временной оси обратно,- быть может,- стоило остаться здесь, в глухом, недоступном рукаве бытия, грея себя надеждой по-другому прожить годы, сброшенные в лабиринте, быть может, нужно было присоединиться к процессии теней, скрывшейся на той стороне котловины, где могла оказаться совершенно иная, куда более привлекательная жизнь; не позволив себе ни единой мысли, способной стать причиной его задержки над озером Времени, Берт с лихой, почти юношеской поспешностью стал спускаться, вглядываясь в мерцание оставленного им маячка; фонарь! есть же фонарь! повороты, расщелины, острые выступы в скалах теперь он не выключал фонарь, расточительно освещая дорогу, чтобы ускорить свое возвращение; таймер показывал, что путь до озера Времени уместился в сорок дней, следовательно, возвращение будет примерно в полтора раза быстрее, ведь маршрут обозначен,- стало быть, впереди еще месяц пути; заряд одной аккумуляторной батареи рассчитан на два года непрерывной работы, биомассы тоже хватило бы на долгие годы карстовых скитаний теперь экономия ни к чему! возбужденное сердце безумной рысью копытило грудь Берта.

*

Преломляя сильные лучи света, в стенах невообразимыми красками сверкали кристаллы - освещенная, пещера выглядела сказочной, пугающе красивой; тень Берта, образованная отраженным светом, касаясь стен, то убегала вперед, то пряталась позади; вот уже и озеро; Берт выбрался из норы и отогнал тьму фонарем, рассыпая крупу света по невозмутимой поверхности воды, которая, как кожа при ознобе, покрылась мельчайшими пупырышками от непривычного ощущения освещенности; На мгновение Берт задержался и наклонился к воде, световой конус вновь образовал зеркало - да, еще молод, в лице еще не поселились тени равнодушия и разочарования; и на какую-то долю секунды в нем опять промелькнула мысль - предательская искра - остаться, вчувствоваться во вновь обретенную молодость, отдаться во власть размышлений, которые будет неустанно охранять бдительная тишина: биомассы предостаточно, еще возможны целые годы жизни, и какая разница отшельничать ли в сельской хибаре за городом, гоняя скорпионов, изнывая от жары и имея малопродуктивный шанс временами окунаться в быстрораздражающий ритм пыльного города или - блаженствовать в лабиринте среди неповторимой немой красоты камней над черным озером, беспредельное спокойствие которого давало возможность ощутить его глубину, попытаться осознать непостигнутые глубины в себе самом, и наконец - просто успеть подумать о том, на что в той жизни, куда он так целеустремленно возвращался, никогда не хватало лет и минут; ведь в душе каждого человека непременно живет мечта - хотя бы ненадолго укрыться от привычных дел, сбежать из системы координат, к которой привинчен острыми шурупами образа жизни, определенного самим и обстоятельствами, уединиться так, чтобы: вышел из дверей - и навстречу вода, и никаких посредников, только ты и природа; пускай здесь нет солнца, неба, щебета птиц, шелеста листьев, зато есть удивительный потусторонний шанс - остановить мгновение! как сладок соблазн! ого, секунда слабости подзатянулась! он даже улыбнулся, чего не случалось с ним давно; тело после стольких дней непрерывного движения заныло, предвидя возможность расслабления; в самом деле - зачем он так изнурительно гнал себя по коварному лабиринту, пришпоривая свое тренированное тело, словно жеребца во время стипль-чеза, не зная ни минуты покоя от пронизывающей сердце тревоги за большой город, оставшийся под куполом отупляющей жары; ведь он нимало не имел представления о том, что нынче происходит там, где остались тысячи людей, с каждым днем все более жадно желавших удовлетворения своих, разрастающихся, как метастазы, потребностей; зачем? зачем спасать тех, крепости разума которых выдержат и атаку, и осаду, не добьешься никакими уловками, не докричишься, хоть сгори на площади в присутствии тысяч; они и не отяготятся попыткой понять смысл твоего самосожжения, а лишь, усмехнувшись, махнут рукой и скажут, что это перекос сознания и каждый сходит с ума по-своему; и ты умрешь, признав собственное бессилие перед угоревшим социумом, и твой пепел ветры вплетут в косы неба; и в это мгновение, словно ответ, в раковины его ушей стал спирально вкатываться нарастающий рокот (или это нервы, напряженные до предела, загудели, как высоковольтные провода? или это кровь, в бешеном ритме перекачиваясь через шлюзы сердца, сигнализировала о своем давлении?); рокот усиливался, приближался, словно шум прибоя, посылаемый океаном, который от нетерпения вышел из берегов; минута слабости миновала - он понял, что даже наедине с собой он не имеет права уподобиться тем, ради кого ушел в лабиринт, ибо на чашу судьбы брошено главное - жизнь, и как бы ему ни хотелось вызвать жалость к себе (а в отсутствие зрительного зала этот миг недолог), нужно использовать шанс, данный ему озером Времени, которое отворило свою тайну; он понял наконец, не уголком сознания, не усилием воли, а всем своим потрясенным существом, что ушел для того, чтобы вернуться; теперь, когда независимо от его желания или нежелания осыпалась шелуха поверхностных мотивировок и причин, он яснее, чем когда-либо, увидел смысл своего поступка; он должен, потому что действие начинается с крошечного движения, горный обвал стартует и одним покатившимся вниз камешком, и коль скоро судьбе было угодно разложить роковой пасьянс таким образом, что его карта оказалась важной, он должен сделать то, что в данный момент императивно требовало бытие, пока оно не завершилось; постижение долга и делает человека свободным от мелких предубеждений, сомнений и соблазнов, и придает силы, и разжигает сигнальные костры надежды; именно постижение долга возвращает в человека человека.

*

И он стремительно пошел, следуя обратной цепочке светившихся во тьме маячков, сглатывая взглядом фантастические карстовые красоты, как на бегу сглатывают слюну усталым шершавым горлом; дни без неба и солнца смешались, слились в одно непрерывное векторное движение вперед; лишь крошечные, кратковременные передышки - прижаться утомленной спиной, отягощенной рюкзаком, к стене пещеры, закрыть глаза, утишить аллюр сердца, стараясь обесточить тело и душу,- как молнией, ударяя в высокое дерево, обесточивается черно-лиловая опухоль дождевой тучи,- очистить неисчислимые архивы сознания, которые восстановятся, как только он двинется вперед; лишь нокаутирующий сон, когда мускулы и мозг моментально забывают о движении, о цели, когда, как неотвратимая лавина, которой сделал подножку оттаявший пласт снега, накатывается желание спать; передышки участились; Берт физически ощущал, как заполняется возвращающимися годами его еще недавно по-молодому энергичное тело; (каждый час пути означал прибавление месяца или двух?); дыхание густело, шум выдохов уже рождал эхо, годы шли ему навстречу, сливаясь с ним; но это не была дружеская, радостная встреча; было что-то фатальное в том, как тяжелел рюкзак, словно годы плотно .укладывались в него.

*

Сноп света неожиданно уперся в преграду; удивившись, Берт погасил фонарь и оглянулся - далеко позади него, в конце прямого участка пещеры, лучился последний маячок; нет, ошибки не могло быть, он возвращался по своим следам; видимо, за время его путешествия вглубь лабиринта кто-то проследовал его же маршрутом и с непонятной целью перекрыл основной рукав; преграда состояла из плотно пригнанных друг к другу пластмассовых прямоугольных контейнеров; вверху еще оставалась щель между потолком пещеры и последним контейнером - нужно карабкаться наверх; Берт пошарил световой рукой по каменным складкам, выбирая в стене уступы, чтобы подобраться к щели; стены походили на свисающие бугристые огромные шкуры диковинных животных; наконец-то ему пригодились принадлежности спелеологов, которые он обреченно таскал все это время! он крепко вбил в стену, постепенно взбираясь, несколько скоб и вскоре, оттолкнувшись от последней скобы, грузно перевалился на загрохотавшую крышку верхнего контейнера; дальше пришлось ползти; извилистый рукав на большом протяжении был превращен в непонятный склад; судя по быстро гаснущему грохоту, который возникал под толчками его локтей, коленей и ботинок, контейнеры были чем-то заполнены; Берт опасался, что не разглядит свой очередной наскальный знак, который должен был светиться где-то значительно ниже уровня, где он находился в данный момент; но потом он успокоил себя - обратный путь - единственный и именно тот, что он проделал вглубь; значит, выход уже недалеко, раз появились опознавательные знаки присутствия людей, хотя бы в виде этого загадочного хранилища; временами промежуток между скалой и контейнером сужался до пугающе малых размеров, и Берту приходилось снимать рюкзак и тащить его за собой; мышцы наливались свинцом прибывающего времени, требуя отдыха; даже прощаясь, лабиринт устроил ему испытание!

*

Миновав новый поворот, Берт увидел впереди светящееся пятно, которое ровным слабым светом обнажило последний отрезок пути по матовым поверхностям контейнеров, стали видны все зазоры между ними, которые порой были достаточно широкими, чтобы провалиться и остаться в западне; вперед! осторожно, внимательно, дорога подходит к концу; интересно все-таки, каким предстанет перед ним город? или он ползет по кладбищу? или это хранилище людей, ушедших в анабиоз до лучших времен? кто знает, может быть, жара за время его путешествия вынудила людей оставить этот мир? чушь! время путешествия? тоже мне время - шестьдесят восьмой день идет; или там, в городе, время текло по-другому? а вдруг быстрее? Берту стало не по себе, озноб неприятно прозмеился по телу, и его сердце опять стала поклевывать мысль, что он все равно опоздал, что его сенсационное открытие в конечном итоге не принесет результатов, если поделиться тайной лабиринта будет не с кем... дикое предчувствие! но вот последний контейнер, и, еще только подползая к краю, Берт изумленно увидел, что там, где кончался склад,- начинался иллюминированный тоннель; наклонившись вниз, он разглядел тусклые, уходящие далеко вперед рельсы; значит, контейнеры сюда подвозили; удачей было-то, что крайний ряд не заполнили доверху и Берт смог спрыгнуть на крышку предпоследнего по высоте контейнера; пока со стен осыпалось эхо, он увидел встревоженные зигзаги летучих мышей и прочел на контейнере крупную, желтой краской выполненную надпись "Отходы"; отходы! значит, они превратили лабиринт в свалку!., до рельсов оставалось примерно метра три - высота двух контейнеров; Берту не захотелось вновь вбивать скобу, чтобы спуститься, и он спрыгнул; да, конечно, старость вернулась в кости, упругость и выносливость суставов уже не та, что в глубине лабиринта,- после приземления острой болью просигналила левая лодыжка; и он, прихрамывая и наступая на боль, медленно пошел вдоль рельсов; в тоннеле было очень светло, мощные лампы цвели, как магнолии, в больших полусферических отражателях; пройдя около пяти километров, Берт увидел стоящую на рельсах платформу, оборудованную маленьким подъемным краном; на платформе кубиками, похоже на детскую пирамидку, уже стояли заполненные контейнеры; недалеко от платформы в стену углублялся другой, боковой тоннель с гладким бетонированным полом.

*

Металлическая дверь - даже на взгляд - была тяжелой; ржавчина на петлях; "дверь установлена давно; неужели и вправду немало времени утекло в озеро, пока я путешествовал..."; Берт потянул на себя массивную рукоятку, похожую на рычаг, которая торчала над замком; раздался щелчок, и, издав чудовищный скрип, дверь стала медленно, как в фильме ужасов, открываться внутрь; за дверью - заурядный учрежденческий коридор, прямой и безлюдный; в проеме справа - большой грузовой лифт, возможно, для доставки контейнеров; вдоль коридора, за слепыми дверьми располагались неведомые помещения; ни таблички, ни надписи, все двери заперты; пройдя коридор до конца, он достиг винтовой лестницы и, поднявшись по ней на три пролета, опять очутился в коридоре; здесь уже ощущалось постоянное присутствие людей, на белых прямоугольниках дверей пестрели серо-черные следы обуви, кое-кто, не церемонясь, прибегал к помощи ног, открывая двери; вокруг дверных ручек серели неопрятные пятна; некоторые двери уже удостоились табличек; Берт с удивленным интересом читал их: "Группа эффектов", "Начальник затейного отдела", на одной значилась загадочная надпись "Меню", далыпе. помещались "Шоу-директор", "Гостевая галерея", "Отдел упразднения"; однако все двери тоже были заперты; таблички единообразием не страдали, видимо, каждый из хозяев оформлял табличку сообразно своим эстетическим критериям; например, надпись "Шоу-директор" была выполнена в виде татуировки на животе пышногрудой русалки, которая нахально пялила на Берта свои порочные глаза; "Отдел упразднения" был напылен через трафарет черной несмываемой краской, а кто-то из местных хохмачей ниже пририсовал череп с костями; впрочем, могло статься, что упразднение было для кого-то смертельно опасным мероприятием; все это еще предстояло выяснить; потрясенная неудачным прыжком с контейнеров, левая лодыжка периодически протыкала тело спицею боли; естественно, хотелось отдохнуть, но- для этого требовалось, как минимум, найти хоть одну незапертую дверь, хоть одного человека встретить; коридор закончился еще одной удивительной надписью -"Служба музыкальной дозиметрии"; далее следовал лестничный переход в два пролета, видимо, имевший наверху выход в очередной коридор; лабиринт никак не хотел завершаться! ну что же, наверх!