*

...сознание останавливается, и обрывается, и падает вниз, вспять, с оглушительно гибельной скоростью,- как уже обреченная кабина лифта или клеть шахты,- но в момент перед последним ударом, которого, крича каплями стремительного пота, ожидает неуклюже скомкавшаяся плоть,- перед глазами возникают разноцветные узоры, как на дне калейдоскопа; это - снова - сомнительные трюки памяти, безумный подкорковый кинематограф; было это или не было? где, в каких местах осыпалась листва более поздних лет? где слились, акварелъно смешавшись, два-три-четыре пейзажа или натюрморта? где невидимая кисть подлакировала, выправила малые уродства, сопутствующие вечной красоте жизни? не знаю, не п о м н ю... а еще - п а м я т ь!.. мне восемь лет, я лежу на носу лодки, мое прибежище беззаботно покачивается ленивыми волнами озера; не замечая боли и неудобства, я ощущаю попискивающими, еще по-детски мягкими ребрами толстый, много раз крашенный борт, принюхиваясь к черному запаху разогретой просмоленной лодки; солнце так и норовит подшутить, подсовывая под мой упертый, сосредоточенный на поверхности воды взгляд свое лукавое ослепительное зеркало, отчего приходится менять угол зрения, нарушая оцепенение и испытывая при этом неизъяснимое удовольствие от пробегающих по спине мурашек; то озорной, внезапный, исподтишка - ветер - быстрой, как тремоло пианиста, сумятицей пальцев возмутит гладь притихшей воды, отчего она тотчас покроется осколками трепещущих бликов, словно в озеро бросили горсть серебристой, карнавальной, мелко нарезанной фольги или волшебные лягушки высунули из-под воды несколько разом загоревшихся бенгальских огней; когда же сверкающая зябь угасает, гладь снова стекленеет, и по ней, как ожившие скрепки, бегают водомерки; прозрачно прорезают воздух стрекозы, оставляя подобия теней; там, внизу, в темноте, среди стеблей лилий и кувшинок, которые, как канатики, удерживают поверхность воды, словно подозревая ее в стремлении подняться к небу, там, в илистой тишине, происходит некая потаенная, недоступная мистерия жизни, в которой есть и моментально исчезающая черно-серебряная вышивка - сотни снующих иголочек-мальков, и сладостное зачатие - боже мой, мне ведь еще не знакомо на звук, ощущение и вкус это сакраментальное слово! ох, шалит память!- нового бутона лилии, и наконец, в самой глубине, среди коряг - кровожадное щучье поедание добычи; о, невозвратимое состояние детского блаженства - лежать в шатре полудня, приникая к прохладе и тайне, исходящим от воды! парализованное состояние мое длится, покуда отражение облака, словно клок мыльной пены, не проплывает вдоль лодки; тут я обнаруживаю, что лодка отомкнулась от берега и медленно перемещается, повинуясь неизвестным мне, но давно установленным законам переноса воды в этой озерной котловине, которая питается через корни холодных донных ключей; страха еще нет, я не меняю своего положения, но уже поднимаю лицо и воображаю себя капитаном; естественно - осанка, усы, тугой пояс, пистолеты и прочая бутафория из детских фильмов; и, конечно, убогая лодка с похлюпывающей под досками сидений тухлой скользкой водой; лодка передвигается, неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, как старая кобыла с опухшим животом,нет, это уже трехмачтовый бриг! и передо мной уже - бесконечное поле бутылочного цвета, поле предстоящей, вызревающей битвы, замусоренное стружками гребней, поле, на котором внезапно могут объявиться вражеские эскадры, флотилии; и победить их, вынудить появление из губительных дымов белого флага - могу только я; но что это? плотная холодная тень, как сеть, падает на меня, и уже мурашки страха ручъятся вдоль позвоночника, в животе что-то начинает нехорошо отрываться; это - обрыв, оранжеватое слоистое возвышение глинозема, издали чем-то напоминающее срез тыквы, заслоняет почти все небо, солнце падает в ловушку заозерного леса так же стремительно,, как и мое, исполненное доверия к собственным правилам игры, сердце; и уже срываются в воду мои пистолеты, капельками пота размываются наведенные жженым углем усы, я хватаю щербатое весло и, неловко погружая лопасть в серую враждебную воду, начинаю разворачивать лодку к своему берегу, где в разливах солнца, словно в ином мире, стоит наша дачка, куда я уношу все свои летние тайны и страхи...

*

Внезапно барабанные перепонки, уже давно переводившие на язык нервных импульсов лишь звук шагов Берта или обморочную тишину, ожили, и Берт тут же понял, что за стеной третьего коридора звучит музыка; за первой же дверью, к которой он приблизился, он услышал приглушенные голоса и, не обращая внимания на погруженную в виньетку из причудливо сплетенных отчеканенных листьев и веточек предостерегающую надпись "Занято", уверенно открыл дверь; в этот же момент в лицо ему ударил, брызнул вибрирующий женский крик, Берт даже зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что верещала полуголая дама в перьях, которые немыслимым кустом торчали из ее прически; ее, судя по всему, платье скорее напоминало пляжный наряд; дама находилась в объятии сильных мужских рук, и Берт понял, что вторгся в помещение в деликатный момент; обладатель сильных мужских рук был в жилетке, надетой на голое тело, он обратил к Берту свое красивое и недовольное лицо, и из энергичного рта вырвалось очевидное: "Какого черта!", но взор Берта был устремлен не на них; Берту даже не пришло в голову извиниться, он смотрел дальше; выяснилось, что Берт оказался в ложе, обрамленной тяжелыми, полуприспущенными сочно-зелеными занавесями с крупными, как цветы гигантского репейника, кистями; ложа выгибалась в зал, откуда возносились звуки шумного веселья, кто-то непрерывно сыпал словами в микрофон, но в ложу долетало только фонетическое крошево, слова скудели в музыке, треске аплодисментов и всплесках выкриков; в просвет между занавесями врывались вспышки яркого света, от которого у Берта заныли зрачки, как ноет от сладкого поврежденный зуб; внизу, подчиняясь воле невидимого звукорежиссера, мучительно содрогалась музыка;

*

– Где я?- хриплым после недель молчания голосом спросил Берт, обернувшись к потревоженной парочке; над потертым бархатным диваном висело овальное, в тяжелой темно-коричневой резной деревянной раме зеркало, в котором он увидел себя и громко захохотал, хлопнул себя ладонями по груди; да, вид его был устращающ - всклокоченные седые волосы выбивались из-под бесформенного фетрового колпака, изрядная борода, как старая лохматая мочалка, топорщилась во все стороны, неопределенного цвета и назначения одежда тоже могла испугать кого угодно, в глазах стоял нескрываемый, почти аборигенский блеск интереса ко всему происходящему; ни дать ни взять пещерный житель, да еще и с рюкзаком! дикарь, ворвавшийся в цивилизованные апартаменты для интимного отдыха; дамочка выдернула из прически роскошное, похожее на облако, перо и стала обмахиваться им, затеняя колышущуюся от волнения свою почти открытую грудь; определенно, она отнесла смех Берта к себе и теперь смотрела на своего мускулистого партнера капризным, требовательным взором, к которому, впрочем, примешивался испуг; решительность молодого человека угасала на глазах, как костер, заливаемый дождем наглости пришельца; он был не в силах понять, как следует расценивать вторжение; и тут дама взвизгнула: "Оборотень!.."; но Берт, резко оборвав смех, отрицательно покачал головой: - вам не следует бояться меня... Я принес вам спасение...

*

Молодой человек на всякий случай отодвинулся от дамы, которая по-прежнему нервно колыхала перо, и скользнул на красивый обитый парчовой тканью стул; "Я не оборотень, я человек, такой же, как вы, просто я очень давно не был в городе и заблудился в этих коридорах, прошу извинить меня и объяснить, где я нахожусь"; любовники с недоверием переглянулись, и молодой человек, с усилием проглотив комок, стоявший в горле, нерешительно ответил: "Это салон отдыха "Логово"; - значит, развлекаетесь,- покусывая пересохшие губы, покачнулся Берт, словно ощутил подземный толчок.
– Пикник на вулкане. Безрассудство победило, к сожалению, - непонятно, с грустью, из которой торчали колючки отчаяния, произнес он и яростно почесал в бороде. Двое обменялись недоуменными взглядами; - у нас все уплачено!- топнув гладко выбритой ножкой, скандально заявила дама, а молодой человек в унисон с умеренным раздражением поинтересовался: - может быть, вы оставите нас?но Берт словно не слышал этих слов; там, внизу, в котле, где кипело варево из людей и мелодий, что-то произошло, и отдельные выкрики и музыка слились в одну заставившую поморщиться бурю звуков; - почему они кричат?двое опять переглянулись, дама стыдливо потянула на себя пушистый оранжевый плед; ее приятель ощутил, что напряжение снизилось, и немедленно переместился на диван к подруге; они укрылись пледом, и дама снисходительно пояснила: - видимо, на сцене появился великолепный Лай Кроум,- и после паузы иронически добавила,- наверняка толпы восторженных наглотавшихся поклонниц попытаются разодрать его костюмчик на сувениры, впрочем, это было бы даже занятно - посмотреть на голого кумира. ее партнер недовольно заерзал; - кто это, Лай Кроум?- с методичностью любознательного компьютера, осваивающего незнакомую среду, задавал свои вопросы Берт; дама обессиленно посмотрела на друга; дремучая неинформированность этого внезапно появившегося дикаря лишала ее дара речи; а друг прокомментировал: - Лай Кроум установил новый рекорд, который будет занесен в Книгу Абсурда. Он провисел на стальной проволоке, сжав ее зубами, шестнадцать часов тридцать девять минут. Сегодня Лай - гость салона. Об этом писала газета. дама с восторгом смотрела на друга, словно это он установил рекорд.

*

"Боже мой, неужели у них осталась только одна газета? зато появилась какая-то Книга Абсурда; смогу ли я до них докричаться? вряд ли они встретят меня столь же радостно, как обладателя мертвой хватки; сколько же лет сгорело под солнцем, пока я скитался в лабиринте? о неумолимые шакалы времени! этим весело - бархатные бардаки, шум, не предполагающий существования слов, жутковатые рекорды... гедонизм - на первое, на второе и третье? торжество абсурда никого не тревожит?" - жара по-прежнему продолжается?
– махнув рукой в неопределенном направлении (а он и в самом деле не представлял себе, в какой стороне город, коридоры закрутили), поинтересовался Берт; - непонятно, что значит - продолжается, она ведь была всегда, - суховато ответил друг дамы; "ну и дела - они уже не знают, не помнят, когда она началась; они упразднили историю? они отказались от памяти? не тысячи же лет я проторчал в пещере! нужно немедленно спускаться в эту яму с голодными тиграми и пантерами; скорей бы они разорвали на составные части вознесенного ими Лая Кроума; необходимо дорваться до микрофона; для начала надо хотя бы смутить их, привлечь к себе внимание, устроить скандал, сорвать торжество; конечно, риск - причем, немалый,- оказаться один на один с распаленной кумиром толпой; но, может быть, газета даст информацию; а на десерт, быть может, у меня возьмут интервью"; на мгновение он вообразил огромные шапки заголовков: "Пришелец из бездны", "Посланник времени", "Берт предупреждает", и у него закружилась голова, почти как у молоденькой девушки при мысли о первом свидании.

*

– Быть может, вы все-таки оставите нас в покое? Мы ответили на все ваши вопросы,- нетерпеливо спросил молодой человек, косясь жадным взором на расслабляющуюся подругу; - нет,- угрожающе ответил Берт,- я не оставлю вас в покое, теперь,- он с нажимом произнес это слово,- теперь я не оставлю вас в покое; мне нужно вниз, туда; как? - по коридору до конца, там лифт, нажмите голубую кнопку.- благодарю,- усмехнулся Берт,- продолжайте предаваться друг другу, но не забывайте следить за тем, что происходит внизу.Берт снова оказался в коридоре и с удовлетворением услышал, как за его спиной в дверь звонко ввернулся ключ; воркуйте, воркуйте, недолго осталось; он без сожаления, даже с чувством радости и облегчения сбросил на пол рюкзак, вытащил из него плоские плитки биомассы, рассовал по карманам и скорым шагом направился к лифту; кабина вздрогнула, поднялась и остановилась, двери бесшумно разъехались, и взгляду Берта предстал салон.

*

Музыка было плотной, как вода, она лилась, сыпалась, рушилась откуда-то сверху, вспенивалась прямо из-под ног, вместе со струями непрерывно менявших окраску цветовых фонтанов взмывала под недостижимо высокий купол салона; слева в сверкающей яйцевидной кабине с переливчатой надписью "Дозиметрия" игрушечно подпрыгивал, как на пружинках, человек в наушниках, окруженный несколькими мигающими пультами, временами кто-то подбегал к кабине, стучал в ее купол, что-то показывал на пальцах, как спортивный арбитр, человек кивал, начинал манипулировать над пультами, и в море музыки вливался еще один ручей; все присутствующие были одеты очень легко, даже скорее - раздеты,понятное дело, жара - и очень ярко; головокружительные цветовые сочетания ошарашили Берта; за столиками сидели возбужденные посетители салона, и не всегда можно было понять, сколько их,- таким замысловатым представлялось сплетение обнаженных рук, запрокинутых голов и волос, мечущихся в такт мелодии; и в этот момент, перекрывая запредельную громкость музыки, отовсюду послышался голос: - я рад, что вы пришли приветствовать меня - нельзя останавливаться на достигнутом - в Книге Абсурда еще много белых страниц - их нужно заполнить - я обещаю вам довести свой рекорд до восемнадцати часов - это говорю я, Лай Кроум,- все старые достижения нужно преодолеть - нам жизненно необходимы новые!!! и Берт увидел небольшой подиум, который был окружен плотными струями фонтанов; от фонтанов исходила концентрическая прохлада; вдоль них сплоченным бордюром стояли люди, устремляя взоры к герою торжества; некоторые в обессиливающем восторге раскачивались из стороны в сторону; иные, смежив глаза, бросались друг другу в объятия, запечатлевая куда попало поцелуи, потом размыкали объятия, чтобы соединиться снова и целовать, целовать, выражая невероятную радость по поводу того, что- Лай Кроум установил рекорд.

*

Аккуратно, стараясь не наступить на чью-нибудь торчащую из-под столика ногу, Берт протискивался поближе к рекордсмену; там совершенно точно был микрофон; Берт был одет непохоже, но его внешний вид никого не удивлял: поспешная, болезненная жажда отключки жила в зрачках, беспорядочно блестевших вокруг него, как осколки разбитого зеркала; фокусируя свой взгляд, Берт видел, что улыбки скорее напоминают оскалы и само веселье - какое-то искусственное, подогретое; и вдруг он почувствовал - его сознание перестало осмысливать все, что бесновалось вокруг, глаза стали подобны телекамерам, бесстрастно фиксирующим мизансцены перед объективом, ушные мембраны, словно магнитные записывающие головки, запоминали всю звуковую картину, но ничто не вызывало в его сердце никакой реакции, будто он стал зомби, настроенным на одну-единственную программу - получить возможность обратиться к собранию сибаритов, глохнущему от ураганной торжественной музыки, временами срывавшейся на помпезный медно-электронный марш; - гляди, какой забавный старикан!- раздался голос откуда-то слева и снизу; удивительно было то, что музыка, которая звучала что есть силы, тем не менее не поглощала голоса; очевидно, ее частотный спектр не включал в себя основные гармоники человеческого голоса; его еще никогда так не называли ему послышалось "таракан"; он повернулся на голос и увидел полулежащего в низком кресле молодого парня, на голом животе которого в беспорядочном ворохе волос блаженно улыбалось юное, но уже отмеченное скорбными чертами лицо его подружки; на столике Берт увидел спокойно семенящего скорпиона; они их называют тараканами? и не боятся? врожденный иммунитет? во скольких же поколениях закреплялись мутации? или мутировали скорпионы, растеряв свой яд, и стали неопасными? на лице его остановилась гримаса отвращения.