"Мятные!"

Я раздала карамели детишкам, себе ни одной не взяла.

"Ну чего же ты, Кирка, все дуешься на меня? Дядя Панас давно простил, а ты почему-то дуешься?" - и, присев рядом на баул, хотел меня обнять.

"Не смей"

"Ты что?"

"Не смей, сказала!"

"Кирка!"

"Уйди, сатана!"

"Гляди - пожалеешь!"

"Уйди, слышишь!" - закричала я, оттолкнув его плечом.

Он встал, оправил косоворотку, подтянул голенища сапог и побрел вразвалку вдоль пристани.

Парохода все не было. Сидеть все время на пристани надоело, и я, прибрав волосы, надев поярче платочек, пошла прогуляться. Подошла к универмагу, посмотрела, какие на витрине выставлены товары, и уже пошла было в магазин, навстречу мне тот самый молодой человек, что давал мне полсотенную бумажку. Он тоже узнал меня, улыбнулся, но сказать ничего не сказал. Тут народ оттеснил меня, а когда я выскочила на панель, увидала, как он ведет под ручку девушку в зеленом платье и в туфельках на высоких каблуках.

Будто сама не своя, побежала на пристань, повалилась на баулы и залилась слезами. А когда немного успокоилась, твердо решила: не буду жить!

Поздно вечером, когда наши, утомившись от ходьбы по городу, крепко спали, прошла в темноте к самому краю пирса, взобралась на волнолом, перекрестилась перед смертью и только глянула вниз, в черную воду, перед моими глазами вдруг возникла картина войны: горячая от зноя степь, мама, братик Петя, отец, седой от степной пыли. И тут я подумала: если утоплюсь, что с моим дорогим таточкой сделается, ведь я у него одна на всем белом свете! Не выдержит он нового горя, тоже руки на себя наложит. И сама уж не знаю, как я удержалась, чтобы не прыгнуть в море, ведь я уже на волоске висела.

Не буду вспоминать, как сели на пароход, как добрались до места. Прибыли на рыбзавод, устроили нас в общежитии, дали три дня на отдых, потом распределили на работу. Первое время наши люди работали дружно - кто на лове горбуши, кто на погрузке, а мы, женщины, на разделке рыбы. Но вскоре большинство из нас разбрелись, стали, как бывало, гадать, а когда завелись легкие деньги, то цыгане решили, что жены их и так прокормят.

"Что же ты, Иван, ходишь ручки в брючки?" - спросила я Жило.

Он топнул каблуком, лихо сдвинул на затылок кепочку:

"Да мы ж цыгане, мы ж люди темные, любим гроши, харчи хороши, верхнюю одежу, да чтоб рано не будили!"

"Не дури, Иван".

"Скоро, Кира, уезжать будем!"

"Как уезжать?
– испугалась я.
– Еще срок не вышел!"

"Срок - не зарок, можно и нарушить!"

"Нет, ты говори правду, Иван!"

"Первым же пароходом уедем, хотим на Днестр пробиваться, до родины".

Не знаю, как получилось - скорей под влиянием тети Шуры, - и я из бригады ушла. С утра до вечера шлялась у моря, ловила легковерных, гадала им.

Как-то пристала я к одной новенькой - Мариной звали, - а она:

"Сколько тебе лет, цыганочка?"

"Семнадцать".

"Грамотная?"

"Нет".

"Вот видишь, вся жизнь твоя впереди, а ты свою молодость губишь. Из цеха сбежала, шляешься дура дурой, наводишь тень на ясный день".

А я сажусь с ней рядом и, как ни в чем не бывало, сую ей в руки колоду карт и говорю, чтобы сняла верхние. Марина шутя сняла.

Я посмотрела ей в глаза, разметала карты и, как всегда, стала ей говорить заученные слова: про дальнюю дорогу, про казенный дом, про бубнового короля, который ждет не дождется ее, и все в этом роде.

Вдруг Марина встает, путает карты.

"Все врешь, Кира!"

И до слез стыдно мне стало, что карты мои наврали.

И вот пришел день, когда наши собрались уезжать. Отец вернулся из кузни рано, сходил в баню, переоделся.

"И ты, таточка, едешь?"

"Что делать, зоренька, куда все, туда и мы. Разве от своих отобьешься?"

"А я, таточка, не поеду! Страшно мне!"

"Почему тебе с отцом страшно?"

"Не хочу я за Ивана выходить, боюсь его, погибну я с ним! Лучше останусь тут с подружками. Разреши, таточка, и сам оставайся. Хорошая у тебя служба в кузне. Ценят тебя, премию выдали. Ты уже пожилой, таточка, не по силам тебе кочевать. Останемся, хуже не будет!"