Шрифт:
– Так-то оно так, - сказал Харитон Федорович, продувая расческу и засовывая ее в карман.
– Однако все мы под одним богом ходим - партийные и беспартийные. Тем более что в наших, знаете, условиях каждый работник на счету. Вот только жаль, что Сергея Терентьевича нет на месте, может, сходим с вами ко второму?
Юрий понял, что Буров имеет в виду второго секретаря райкома Петра Савватеевича Костикова.
– Нет, мне незачем ходить, Харитон Федорович, - твердо сказал Юрий. Прошу вас подписать приказ.
Буров взял папиросу, обмял ее.
– А доктор Ургалова, - улыбнулся Харитон Федорович, - дает свои, так сказать, санкции на ваш отъезд?
– Я думаю, что это наше внутреннее дело, Харитон Федорович, - тоже с улыбкой ответил Юрий.
– Что ж, Юрий Савельевич, очень жаль! Но, как говорится, насильно мил не будешь. Езжайте! А надумаете вернуться, милости просим... будем рады.
Только Юрий ушел, Буров позвонил Костикову. Тот сказал, что доктор Ургалова недавно заходила в райком, спрашивала Щеглова, а когда он, Костиков, спросил, по какому делу, Ургалова ответила: "По личному" - и сразу же откланялась.
– Смотри, Петр Савватеевич, у них что-то неладно!
– сказал Буров. Полозов-то беспартийный, а Ольга Игнатьевна коммунист, следовало бы вам с нею поговорить...
– Я, конечно, не против, товарищ Буров, но она спрашивала Щеглова, видимо Сергей Терентьевич ей больше нужен. А ты подписал Полозову приказ?
– Да, Петр Савватеевич, подписал. Формально все правильно, но по существу...
– А как у тебя с заменой Полозова?
– Пока придется назначить лесотехника Курдова. А там посмотрим.
– Что ж, тебе в твоем хозяйстве видней. Кстати, как твое здоровье, Харитон Федорович?
– Доктор Берестов говорил, что какой-то спазм. Советовал бросить курить. Да разве бросишь, Петр Савватеевич?
– Ну, поправляйся, товарищ Буров, заходи!
– и повесил трубку.
Буров взял было недокуренную папиросу, но тут же положил ее в пепельницу. Вытерев взмокший от пота лоб, тяжело вздохнул: "Да, кто в море не бывал, тот и горя не видал. Молодо-зелено!"
Ольга, забежав в больницу и отдав кое-какие распоряжения, сразу же пошла домой. Она застала Юрия, когда он, перерыв в шкафу все чистое, выутюженное белье, отбирал свои сорочки и кидал их как попало в раскрытый чемодан.
– Не торопись, я сложу их сама как нужно!
– сказала Ольга, искоса глянув на его хмурое, замкнутое лицо.
– Не забудь на тумбочке деньги.
– У меня хватит денег, - пробормотал он.
– Я получил при расчете...
– Ты заедешь к маме?
– Возможно...
– нетвердо сказал он.
– Но у Клавочки буду часто...
– Я маме ничего не стану писать, - сказала она, глотая слезы. Пожалуйста, и ты ничего не говори ей, ладно? А лучше всего заезжай к маме, скажешь, что ты приехал в командировку...
– Если ты этого хочешь, я так и сделаю, - пообещал он.
– И, умоляю, перестань плакать. Ведь ты разлюбила меня!
– Да, Юра!
– сказала она, устало посмотрев на него.
– Но я ничего не могу с собой поделать. Лгать я не умею. Если бы я обманывала, я бы мучилась. Как ни тяжело, Юра, но правда всегда лучше. Если скрывать, мучиться, загонять болезнь внутрь, потом будет хуже.
– Видимо, так... Ведь ты хирург и лучше знаешь, когда приступить к операции...
– Юра, нельзя до бесконечности натягивать струну! Вот она и лопнула!
– Заменишь другой, - саркастически, почти с вызовом сказал он.
– Не жить же без музыки...
– Довольно глупо! Разве ты не знаешь, как я дорожила нашим счастьем... Я думала... я хотела, чтобы оно длилось вечно. А ты оборвал его даже не на середине, а в самом начале. Боже мой, что теперь будет с Клавочкой!
– воскликнула она, уронив тарелку, которая гулко ударилась ребром о пол и, не разбившись, покатилась в дальний угол.
В это время открылась дверь и вместе со струей морозного воздуха вошел Берестов.
– Вот молодец!
– обрадовался Юрий, протягивая ему руку.
– Алешка, будешь меня провожать?
– Юра, не уезжай!
– почти умоляюще сказал Берестов.
– Я не знаю, что у вас произошло. Но поверь, Юра, я искренне, от души желаю вам счастья. В последние дни мне больно было смотреть на Ольгу Игнатьевну, так она страдает... А если все это, Юра, из-за того, что мы с ней задержались в Сирени, то это, прости меня, глупо...
– Ладно, Алеша, не будем. Тут дело поважней Сирени, - оборвал его Юрий.
– Я еду в двадцать три двадцать. Захочешь меня проводить - приходи!