Заснули на полу, рядом, неистово храпя.

– Слабые ребятишки. Еще время детское, а уж все свалились!
– сказал Славушка.

Подумал, засмеялся чему-то.

Уселся в головах у спящих.

– Ты чего, Славушка?
– с беспокойством спросил Ванька.

– Шш!..
– пригрозил тот.

Наклонился над Минькою. Прислушался. Тихонько пошарил возле Миньки.

– Погаси свет!
– шепнул Ваньке.

– Славушка, ты чего?

– Погаси, говорят!
– зашептал Славушка и погрозил кулаком.

Ванька привернул огонь в лампе.

На полу кто-то забормотал, зашевелился.

Славушка бесшумно отполз.

Опять, на корточках, подсел.

Потом на цыпочках вышел из комнаты.

Ванька все сидел с полупогашенной лампой. Ждал, что проснется кто-нибудь.

"Ошманал", - догадался.

Славушка тихо пришел.

– Спать давай! Разуй!

Улеглись оба на кушетке.

– Ты смотри, не треплись ничего, а то во!

Славушка поднес к Ванькиному носу кулак.

– А чего я буду трепаться?

– То-то, смотри!

Славушка сердито повернулся спиною.

– Чеши спину!
– приказал угрюмо.
– Покудова не засну, будешь чесать.

Ваньку охватила тоска. Хотелось спать, голова кружилась от пьяного воздуха. Было душно от широкой горячей славушкиной спины.

Утром проснувшиеся бузили.

У Миньки-Зуба пропали деньги.

Ломтев, сердитый с похмелья, кричал:

– У меня в доме? Ты с ума сошел? Пропил, подлец! Проиграл.

Минька что-то тихо говорил.

Ванька боялся, что будут бить. Почему-то так казалось.

Но все обошлось благополучно.

– Плашкеты не возьмут, - сказал Ломтев уверенно.
– Моему не надо, а этот еще не кумекает.

– -------------

С лишним год прожил Ванька у Ломтева.

Костя приучил его к работе.

Брал с собою и оставлял "на стреме".

Сначала Ванька боялся, а потом привык. Просто: Костя в квартире "работает", а ему только сидеть на лестнице, на окне. А если "стрема" идет кто-нибудь - позвонить три раза.

Из "заработка" Костя добросовестно откладывал часть на Ванькино имя.

– Сядешь если - пригодится. Хотя и в колонию только угадаешь - не дальше, но и в колонии деньги нужны. Без сучки сидеть - могила.

Славушка за год еще больше разросся и раздобрел. Здоровее стал Яшки-Младенца. Но подурнел, огрубел очень. Усы стали пробиваться. На вид вполне можно дать двадцать лет.

Кости не боится, не уважает.

Ведет себя с ним нагло.

И со всеми также.

Силою хвастает. Дразнит всех.

– Мелочь!
– иначе никого не зовет.

Озорничает больше, несмотря на то, что старше стал.

Костины гости как перепьются, Славушка их разыгрывать принимается. Того за шею ухватит, другому руки выкручивает - силу показывает.

Особенно достается Балабе-Игнатке. Больной тот, припадочный. Как расскипидарится - сейчас с ним припадок.

Славушка его всегда до припадка доводит.

Игнашка воды холодной боится.

Славушка начинает на него водой прыскать.

Орет, визжит Игнатка, будто его бьют. Рассердится, драться лезет. А Славушка его все - водой.

Загонит в угол, скрутит беднягу в три погибели и воду - за воротник.

Тут Игнатка на пол. И забьется.

А Славушка рад. Удивляется!

– Вона что выделывает, а? Чисто таракан на плите на горячей.

Мучитель Славушка!

Коку Львова на тот свет отправил озорством тоже.

Кока был с похмелья, с лютого. Встретился на беду со Славушкою, в Екатерингофе. И на похмелку попросил.

А тот и придумал:

– Вези меня домой на себе.

Кока стал отнекиваться:

– Лучше другое что. Не могу. Тяжелый ты очень.

– Пять пудов, вчерась вешался. Не так, чтобы чижолый, а все же. Ну, не хочешь, не вези.

И пошел. Догнал его Кока.

– Валяй, садись! Один чорт!

Шагов двадцать сделал, что мышь стал мокрый!

– С похмелья тяжело. Боюсь - умру!

– Как хочешь тогда. Прощай.

Повез Кока. И верно - умер. Половины парка Екатерингофского не протащил.

Славушка пришел домой и рассказывает:

– Коку "Митькою звали"! Калева задал - подох!