В распахнувшуюся дверь ворвались, оттеснив Ваньку, люди.

Кричали, схватили.

– Даюсь! Берите!
– крикнул Ванька. Не бей, братцы, только!

– Не бей? А-а-а! Не бей?

– А вы людей убивать, сволочи?

– Не бей?

– Ага!

– Не бей?

Глушили голоса. Теребили, крепко впившиеся в плечи, в грудь, руки.

А потом - тяжелый удар сзади, повыше уха.

Зашумело в ушах. Крики словно отдалились.

Вели, после, по лестнице с заложенными за спину руками.

Толкали. Шли толпою, обступив тесным кольцом.

Каждое мгновение натыкался то на чью-нибудь спину, то на плечо.

Ругались...

Ругань успокаивала. Скорее остынут!

Когда вывели во двор, запруженный народом, увидел Ванька лежащего, головою в лужу, с одеждою, задранной на лицо, Славушку.

Узнал его по могучей фигуре, по толстым ногам в лакированных сапогах.

Страшно среди черной весенней грязи белел большой оголенный живот.

И еще страшнее стало от вдруг поднявшегося рева:

– А-а-а! Тащи-и!.. А-а-а!..

Шлепали рядом ноги. Брызгала грязь. Раз даже, брызнувшей грязью залепило глаз.

В воротах теснее было, там столпилось много.

Опять - ругань. Опять ударил кто-то в висок.

– Не бей!
– сказал Ванька негромко и беззлобно.

Из ворот повели прямо на набережную.

И, сразу тихо стало.

Только мальчишеский голос, звонкий, в толпе, прокричал:

– Пе-етька, скорей сюды! Вора топить будут!

От этого крика похолодело в груди.

Уперся Ванька. Брызнули слезы:

– Братцы! Товарищи!

От слез не видел ничего.

И вспомнил почему-то, как освобождали его, в революцию из тюрьмы.

Оттого ли вспомнил, что вели под руки так же, как тогда, оттого ли, что крик такой же был несмолкаемый?

Или оттого, что всего два раза в жизни людям, многим людям, понадобился он, Ванька Глазастый?

Прижатый к холодным липким перилам, с силою необычайною оттолкнулся от них и закричал, плача:

– Братцы!

Но крепко схватили за ноги, отдирали ноги от земли.

– Православные!
– крикнул Ванька и почудилось - не он кричит, а Славушка.

А потом перестали сжимать руки. Разжались. Воздух захватил грудь. Засвистел в ушах.

Падая, больно ушибся о скользкое, затрещавшее и не понял сразу, что упал в реку.

Только когда, проломив слабый весенний лед, погрузился в холодную воду, сжавшую, как тисками бока и грудь - тогда взвыл самому себе непонятным воем.

Хватался за острые, обламывающиеся со стеклянным звоном, края льдин, бил ноющими от холода ногами по воде.

А по обеим каменным стенам - берегам, толпились, облепив перила, люди.

И лиц не разобрать. И не понять, где мужчины, где женщины.

Черная лента - петля, а не люди.

Черная лента - змея, охватившая Ваньку холодным беспощадным кольцом.

– -------------

Рев возрастал.

Гудело дикое, радостное:

– Го-го-го!.. О-о-о!..

– А-а-а! Го-го-го... о-о!..

И нависало что-то на ноги, тянуло вниз, в режущий холод.

С трудом, едва двигая цепенеющими ногами барахтался в полынье Ванька.

И в короткое это мгновение вспомнил, как шутя топили его в Таракановке мальчишки. В детстве, давно. Не умел еще плавать. Визжал. Барахтался. А на берегу выли от восторга ребятишки.

А когда вытащили, сидел когда на берегу, в пыльных лопухах, - радостно было, что спасли, что под ногами твердая, не страшная земля.

И сейчас мучительно захотелось земли, твердости.

Собрав последние силы, вынырнул, схватился за льдину, поплыл вместе с нею.

А вверху, с берега, опять детский звонкий голос:

– Э-эй! Вора то-пю-ют!

Впереди, близко, деревянные сваи высокого пешеходного моста.

Отпихнулся от льдины, налезавшей с легким шорохом, на грудь, поплыл к сваям.

А с моста, на сваю, спускался человек.

– Товарищ!.. Спаси-и!
– крикнул Ванька.

И непомерная радость захватила грудь.

– Милый, спаси!

Заплакал от радости.

А человек, казалось, ждал, когда Ванька подплывет ближе.

Вот - протянул руку.

Крик замер на губах Ваньки. Только слезы еще текли...