– А ты, я вижу, любишь побаловать себя. Смотри, как разбирается. Но ничего. Подожди, кончу диссертацию, займусь хозяйством. Все-таки кандидат наук у кухонной плиты - это очень солидно. Подожди, я так научусь готовить сама Наджиба-хала позавидует и придет ко мне на повышение квалификации.

– "Подожди, подожди"...
– передразнил ее Васиф.
– Когда это еще будет! Сначала кандидатская, потом докторская. Потом еще что-нибудь придумаешь.

– Боишься, состарюсь? Не смей так думать! Я никогда не состарюсь! пылко воскликнула Пакиза.

– Ну, дай бог, как говорится. А теперь моя очередь хвастать угощением.

– Интересно... Печенье или напиток?

– Ни то, ни другое. Думай, волшебница, думай!

– Фрукты... Арбуз...

– Холодно!

– Подсолнух?

– Теплее.

– Орехи?

– Еще теплее. Почти совсем тепло.

– Уточняю - мелкие орехи. И вообще, сейчас лопну от нетерпения.

– Ну хорошо. Жалко тебя. Сейчас.

Васиф прошел на кухню и вернулся, потряхивая мешочком.

– Принимай дары Сибири! Кедровые орехи.

Василий Матвеевич прислал.

– А что, вкусно. В Москве однажды пробовала.

– А вообще не знаю, нравится ли тебе? Это лакомство белок.

– Нравится, нравится! У этих зверьков недурной вкус... Правда, я никогда не видела их близко.

– Хочешь, я познакомлю тебя с ней? Прошу внимания! Раз! Два Три!

Васиф жестом фокусника извлек из мешка чучело пушистой белки с кедровой шишкой в лапках.

– Какая прелесть!
– Пакиза соскочила с сундука, осторожно взяла в руки зверька с длинным пушистым хвостом.
– А еще что?
– Она с любопытством заглянула в мешок.
– Нет ли там медведя?

– Медведя нет, но есть письмо. Слушай, что пишет дед Сережки:

"Дорогой Васиф! Горячий сибирский привет из Маркова. У нас неожиданно потеплело. Минус пятнадцать. Может, это от твоих солнечных фруктов? Вспомнились мне сады апшеронские, так потянуло в ваши края. Из айвы невестка моя сварила варенье - во рту тает. А уж ароматное какое! Решили припрятать для праздников, для самых дорогих гостей. Вы там избалованы всем этим великолепием, но и у нас кое-что вам, бакинцам, в диковину. Наталья шлет вам чернику с сахаром и кедровые орехи. Помним, как ты любил их грызть. Шлет тебе гостинец и Сережка. Большой стал, неслух, все норовит по-своему. Говорит, вот подрасту еще немного - и айда на Кавказ, к дяде Васифу. Будь здоров, дорогой, а случись, соберешься в наши края, не гостем будешь, а родным человеком. Ты это всегда помни. Кланяются тебе Андрей и Наталья, здоровья желают, счастья.

Василий".

Пакиза наблюдала за Васифом, думала о том, как преображает радость его строгое, замкнутое лицо. Впрочем, он вовсе не замкнутый в том смысле, как обычно понимают это люди. Разве не распахнута душа его навстречу искренней привязанности, истинной дружбе?

Они с удовольствием принялись грызть орешки, пока Пакиза не вспомнила об упомянутой в письме чернике.

– А что за черника? Припрятал, наверно, от меня, чтоб в одиночку насладиться?

– Бери уж. Только это не варенье. Чтобы сохранить витамины во всей их животворной свежести, чернику просто пересыпают сахаром. Я бы, конечно, с удовольствием съел в одиночку, но куда от тебя денешься...

– Никуда не денешься! Сейчас вот заварю чай... А ты накрой на стол.

Она умчалась на кухню. Васиф, затаив дыхание, прислушивался к ее возне, к шутливой воркотне. "Как это хорошо, просто у нее получилось - "сейчас заварю чай". Он не просил. Он только в душе хотел этого... Значит, легко ей в стенах моего дома. Неужели конец мытарствам? И этот первый чай, приготовленный ее руками, да не будет последним".

Пакиза вошла, неся на дощечке два стакана крепкого чая, сосредоточенная, с растрепавшейся от усердия прической.

– Ты сегодня какая-то... особенная.

– Хуже или лучше?

– Как тебе сказать? Как муха в молоке, в этом белом платье. И все время шутишь. А ты знаешь, мне в последнее время часто говорят, что я изменился. Разговорчивей стал, что ли... Веселей.

– Ну и хорошо! Признаться, я вначале немного побаивалась тебя. Понимала, что ты в душе не такой. И все-таки... Но я понимала...

Она смело посмотрела ему в глаза. Васиф в ответ тихонько погладил ее пальцы и продолжал:

– Конечно, ничего не проходит бесследно. Я и сейчас нередко ловлю себя на недоверии к людям. Тебе могу признаться. Вот, бывает, человек шутит со мной или расспрашивает участливо - каково мне живется? Я слушаю, а сам пытаюсь угадать, насколько он искренен, не спрятал ли камня за пазухой.

– Ты не говори так! Ты такой, какой нужен мне. И разве не сказал один из турецких поэтов: "В твоих суровых глазах таится роса милосердия"?

– Не знаю... Мне запомнились строки Мушфига. Ты, наверное, слыхала песню:

Жалости достоин мрачный,

Добрая улыбка украшает человека...

Пакиза огляделась:

– О ком ты говоришь, Васиф? Никакой мрачной личности среди нас нет. Сегодня здесь я, ты, твои сибирские друзья...

Она сказала это так серьезно, что Васиф рассмеялся.