...А я иду -- за мной беда,

Не прямо и не косо,

И в никуда, и в никогда,

Как поезда с откоса.

Кончилась беда! Финита! Гулька верит и не верит, в глазах тревога. Нахлебалась из-за меня, бедняжка...Финита, Гриша! Рукопись у Гульки, издательство торопит... Менахем Бегин у власти. Арик Шарон берет в руки бразды правления. Гулька вырезала из журнала его портрет, сделала над ним надпись: "Самый крупный полководец современности, к счастью, родившийся в самой маленькой стране". И - на стеночку. Теперь ждем процесса над Могилой. А, может, и над профессором Митингером, жмотом и рабовладельцем. Все ждут. Вот-вот начнется. Твержу Гуле, не будем "перегнивать". Жить будем. Может, пошла светлая полоса?

Сергей прибыл на Конгресс в защиту советских евреев, как представитель Израиля.

– - Тут главное сражение, Гриша!.. Отвык от сражений? Приходи! Приглашаю! А затем завалимся в ресторан, завьем горе веревочкой.

Я принялся звонить в Торонто, чтоб сообщить Полине, что Гуры, наконец, нашлись.

Еврейский конгресс состоялся в одном из самых дорогих отелей Вашингтона. Я ненавижу такие отели. Отнюдь не за их мраморное великолепие и бесшумные кондиционеры. В обычной гостинице тебя обслуживают, в одной -четко, в другой -- с ленцой. В мраморных отелях человека не обслуживают, перед ним стелятся. Меня оскорбляет, когда мне по-собачьи заглядывают в глаза.

Когда я подъехал к мраморному небоскребу, подбежал "бой" в красных штанах с галунами и поблагодарил меня за то, что я позволил ему "припарковать" мою машину. Другой "бой" с неизбежной синей кастрюлькой на голове мчал передо мной, как гарольд перед монархом, как бы распахивая стеклянные двери, которые открывались автоматически. Когда я сунул ему, по ошибке, не доллар, а бумажку в десять долларов, он кинулся за мной в лифт, поднял на нужный этаж и, прощаясь, наклонил голову и приложил руку к груди.

У тяжелых, из мореного дуба, дверей был затор, кого-то, по обыкновению, не пускали; наконец, оттолкнули, и я увидел человека явно российского, взъерошенного, несчастного, который засновал в своих мятых штанах взад-вперед по мраморной площадке. Спросил его по-русски, в чем дело?

Он схватил меня за руку и начал рассказывать быстро, что он из Ленинграда, психолог, доктор наук, выпустил две книги. Как ни протестовал, его засунули в дыру...

– ...Город Энсвиль, слыхали о таком? Родина жареной курятины. Оказалось, там нет ни университета, ни НИИ, ни больших компаний -- ничего. Дали место клерка в банке. Он не может оттуда вырваться

Это была нередкая в эмиграции история. На плечах семья, заболевшая жена. Чтоб искать работу, надо уйти из банка, ездить, встречаться с учеными. А на какие деньги жить, когда мечешься в поисках места? Колесо!

– - Конечно, я разослал документы в университеты. Предложил три курса, в том числе: "диктатура и психология". Не отвечают или удостаивают вежливым: "К сожалению..." Не представляю интереса... Проснутся, когда вдруг загромыхают ракетно-танковые бои на Мексиканском направлении... Не знают оболваненной России и знать не желают... На меня ходят смотреть, как на обезьяну с красным задом! Весь багаж - книги!..
– Глаза его блуждали, чем-то он походил на Сергуню, который кинулся ко мне в Канаде.

Я попросил его подождать, успокоиться; пришлю к нему человека, который, может быть, поможет.

В списке гостей, допущенных на Конгресс, я оказался на последней странице, внизу; меня уже готовились выкидывать на лестницу, но, отыскав в списке, сразу заулыбались. Вручили "распорядок дня" на меловой бумаге

Сергей стоял у стола с напитками, тянул что-то через соломинку. Я подошел к нему, сказал жестко:

– - Там, за дверью, топчешься ты - зачумленный римский Сергуня! Выйди к нему и - выслушай!..

Он как-то неуверенно, озираясь, сдал мою особу на руки двум стоявшим поблизости людям, с которыми иные проходившие раскланивались. А некоторые бросали свое "Хай ду!" таким тоном, каким, наверное, вызывают на дуэль. Шепнул, уходя:

– - Не удивляйся, что бы ни услыхал от них.

Один из знакомых Сергуни -- упитанно-плотный, высокий, с сигарой в зубах, представился официально: доктор такой-то, профессор университета... Университет был с неожиданным для русского уха названием: "П ер д ь ю..."

У его собеседницы было лицо хищной птицы, серовато-холодное, самонадеянное. Клюв припудрен. Она обронила, что из Флориды.

Не подтолкни меня Сергей к этой хищной птице, обвитой длинным коричневато-пятнистым боа, как удавом, я не подошел бы к ней даже во сне. Как и к ее буйно обкуривающему всех спутнику. Вздохнув, я представился.

– - Откуда вы? Из Москвы?
– - у дамы в боа дернулись губы.
– - И вы довольны?

Не слова меня насторожили, а, пожалуй, интонация. В ней угадывалась не то неприязнь, не то скрытая издевка.