От слов "Хьюмэн райтс" (Права человека) репортеры отмахивались сердито или даже с усмешкой: здесь же не СССР, не Уганда, даже не Чили. Святой Рим!

В конце концов корров стали избегать, а то и гнать, и советских, и итальянских, и американских.
– - Вы как сицилийская мафия!
– - сказал им Николка, сунув руки в карманы своего рабочего комбинезона.
– - Она дает обет молчания. Омерта! И вы такие же, точь-в-точь -- омертвелые. Свободная омертвелая пресса. Тьфу!

Журналисты прыгнули в свои "фиаты" и исчезли, остался лишь один из них, плотный, высокий, увешанный "кодаками". Щелкнул Николку с его лозунгом на половичке, сказал "Найс"; Николка вскричал збешенно: -- Уйди, свистун! Если бы я, как Беленко, прилетел к вам на самолете МИГ-- 25, тут же гуманность бы проявили, документы выдали б, а где я возьму МИГ-- 25?

Американец вначале не понял, а затем повернулся к Николке спиной: одесских шуточек он, видать, не любил. Оглядевшись, принялся фотографировать Геулу, которая возвышалась надо всеми со своим плакатиком: "Убийцы!"

Он начал пыхтеть свое "Найс!", "Белла донна!", Геула тут же ушла, пришлось ему пообщаться с Сергеем, спросившим его напрямик: -- Хэлло! Мистер... как вас? Мы -- пленники государства Израиль, которое загнало нас в гетто. Мы захвачены государственным терроризмом. Поняли? Мевин? Андерстуд?.. Так почему ж никто не пишет об этом? Ни одна газета?! "Не хотим связываться с Израилем", -- честно признались в норвежском консулате. И вас тоже припугнули?
– - Американец переминался с ноги на ногу.
– - Сегодня так поступают с нами, -- Сергей сорвался на крик.
– - Завтра так же, точь-в-точь, схватят за горло вас!

Американец не скрыл улыбки, самоуверенной и чуть брезгливой: "Мол, чего городишь?!" Всего-навсего через два года начнется эпопея с американскими заложниками в Иране...

Схлынули первые репортеры, добавившие не надежды, а горечи, и снова только улица Реджина-Маргарита с острым любопытством выспрашивала у странных руссо-исраэлей: "Кэ сучессо? Кэ сучессо?!" Ни одно официальное лицо перед изможденными зноем и голодом людьми более не появлялось.

– - Мы придем завтра, -- тяжело сказал Сергей обступившим его мужчинам.
– - И послезавтра.

Они появлялись здесь, у закрытого наглухо, мертвого "Хаяса" -- месяц... Каждое утро их привозили сюда з Остии друзья по несчастью, разжившиеся старыми грузовичками, автобусиками. Случалось, бензин покупали вместо еды: на все не напасешься! Часть машин порой застревала в пути, что ж, на месте оказывались другие. Ровно в восемь утра мужчины и женщины с колясками подымали свои знамена из старых обоев.

Никто не вышел к ним и на двадцатый день. И на двадцать пятый... Где-то их уже похоронили. Без эмоций. Как хоронят околевших собак или беглых рабов.

Геула с группой женщин отправилась в фонд "ИРЧИ". Вышла к ним грудастая русская дама, дебелая, породистая, в кольцах, и произнесла на добром старомосковском диалекте, что от неЯ ничего не зависит...

– - Это все ваши евреи крутят-выворачивают. Идите, добивайтесь у своих братьев-иудеев, что же это -- своя своих не познаша?

Приветила Сергуню и Геулу только католическая монахиня Джулия, тоненькая, в широченной мантии, которая трепетала на ней, как флаг на ветру. Она плакала над незадачливой судьбой "руссо-исраэлей", беспокоилась о них, как о детях своих, мчась на своем "фиатике" по всему Риму с папками-документами, -- туда, где брали или, прошел слух, что будут брать.

"Руссо-исраэли" таяли на глазах, хоронили своих стариков, и Джулия в конце концов не выдержала, у нее начались нервные припадки, и ее пришлось срочно отправить в США.

Если католические монахи, люди другой веры, заболевают, неужто "Хаяс" не шелохнется?

Минул месяц и два дня. В последнее утро начальница Хаяса отказалась разговаривать со "смутьянами" наотрез, и измученные, разъяренные женщины, отшвырнув "вышибалу" у дверей, ворвались в кабинеты Хаяса, стали переворачивать столы, рвать документы...

Слава Богу, что Геула вбежала за ними. Начальницы Хаяса не оказалось в кабинете, и Тамара, плечистая сильная горская еврейка, решила, в знак протеста, выброситься из окна. Геула успела схватить ее за распушенные ветром смоляные волосы и втащила обратно. Чиновники Хаяса от страха обеспамятовали настолько, что вызвали полицию. Вызвали все, что могли. Даже пожарных. Это было, наверное, самой крупной ошибкой в их жизни: похоже, они начисто забыли, кто -- закон, где -- закон, и что огласка им совсем ни к чему.

Разгром еврейского "Хаяса" еврейскими женщинами -- могло ли это не стать сенсацией? Весь Рим заспешил на улицу Реджина-Маргарита со своим извечно-пугливым "Кэ сучессо?!" Корры понаехали со всего мира, и тут только впервые заговорили газеты об еврейском гетто в Европе, организованном еврейским государством...

В те дни в Риме находился Архиепископ австралийский. Он был гостем Ватикана. Архиепископ немедля дал "гарант" на сто человек, и двадцать семей уехало. Остальных, чтоб неслыханный скандал затих, разобрали другие страны.