– Я тут, Санек, подумал сейчас и вот что мне мнится: из всего того, что наговорил тогда партийный вождь на конкретику выходил лишь зав административным отделом, который якобы тоже был в бегах. Я думаю, следует труп искать зава этого.

– Что нам этот труп даст?

– Шухер в прессе.

– А нужен он нам, шухер этот?

– Нужен, шухер всегда нужен: привлекает внимание людей, люди начинают интересоваться, а работнички, естественно, остерегаются.

– Выгодно ли нам, чтобы они остерегались?

– Выгодно, Саня. Не подумав, палить в нас не будут.

– Тоже верно, - согласился Смирнов и предупредительно открыл дверцу подошедшему Алику.
– Порядок?

– Порядок, - подтвердил тот, утирая носовым платком заплаканные глаза.

В родном переулке были в одиннадцать тридцать. Закрыв автомобиль на ключ, Смирнов огляделся. Пятеро бывших ментов расположились на трех скамейках. Двоих из этой пятерки Смирнов помнил с давних пор.

– Вы домой идите, а я здесь малость подзадержусь, - сказал он Спиридонову и Казаряну, а сам направился к занятым скамейкам.

– Здорово, служба!
– полушепотом прокричал Смирнов и тут же укорил: Служба-то, служба, а расселись как на смотринах.

– Не приступили еще к служебным обязанностям, Александр Иванович! откликнулся один из давних знакомцев, вставая и протягивая руку.

– А уже давно пора, - сделал строгий выговор Смирнов, но руку пожал.

Знал как быть справедливым и любимым начальником.

...Вернувшись из ванной, сполоснувшийся Спиридонов грустно посмотрел на Казаряна, который от нечего делать подкидывал щелчком спичечный коробок, пытаясь поставить его на торец или хотя бы на ребро, и впервые вслух посомневался.

– Втянул я вас в дельце, Рома...

– Втянул, - согласился Казарян, не переставая подкидывать коробок, который с раздражающим, неединовременным шмяком, через равномерные промежутки падал на зеленую поверхность письменного стола.

– Хоть прощенья у вас проси...

– Меня прощенье не устраивает, - поймав коробок на лету и спрятав его в карман пиджака, ответствовал Казарян.
– Тем более твое. Мне хочется знать, где деньги, украденные у тебя, у меня, у каждого, кто честно работал. И найти их, и вложить их в нужное для народа, для страны конкретное дело.

– Их опять разворуют, Рома, пока вкладывать в дело будут.

– Чего-нибудь да останется.
– Роман, наконец, нашел применение спичкам, достал сигарету, прикурил.

Пришел Смирнов. Увидев его, опорожненный Спиридонов захотел есть:

– Пожрем, ребята, ведь и не завтракали по-настоящему!

– Георгия Сырцова дождемся.
– Смирнов глянул на часы.
– Он - паренек аккуратный, минут через пять будет.

Ровно через пять минут прозвенел антикварный звонок.

Смирнов ввел Сырцова в кабинет и сразу же сказал:

– Сегодня ночью твоего клиента с набережной кончили профессионалы. Подумай, Жора, хорошенько и скажи: ты будешь работать с нами?

– Здравствуйте, - Сырцов для начала решил поздороваться со Спиридоновым и Казаряном. А, пожав им руки, ответил Смирнову: - Я использовался втемную. Если все так и останется, то нет. Если же вы, Александр Иванович, открываете все карты, то да.

– Не знаешь - свидетель, знаешь - соучастник, - к месту вспомнил воровскую присказку Смирнов.

– Я хочу в соучастники, - твердо решил Сырцов.

– И еще один к нашему теремку прибился, - просто так, для счета, констатировал Казарян, а Смирнов, как оглашенный начал считать:

– Я - мышка-норушка, я - лягушка-скакушка, я - зайчик...
– и в недоуменьи перебил себя: - А где зайчик? Я же ему велел к двенадцати быть?!

29

Конференция кинотеоретиков, посвященная проникновению андерграунда в современный русский кинематограф, вот-вот должна была начаться. Зайчик Витька Кузьминский ждал теоретика Митьку Федорова, который должен бы уже давно здесь быть - член оргкомитета, - но по неизвестной причине отсутствовал. Непорядок и беспокойство.

...Столь долгое отсутствие знатока искусства Федорова было теперь объяснимо, прощаемо и поощряемо: теоретик Митька, осторожно держа под руку, вел по проходу к столику президиума знаменитого литератора-эмигранта, который последние два года жил неизвестно где - то ли в Париже, то ли в Москве и все знал про нашу жизнь, почему и позволял себе постоянно - ежемесячно и еженедельно - просвещать и учить по радио, по телевидению, с кафедр высоких собраний и в дружеских беседах только что вылезших из пещер диких аборигенов, как им, диким аборигенам, не следует жить. Его еще продолжали раболепно любить, но не столь страстно как по началу: сомневающиеся вопросы стали задавать, а некоторые даже спорить, но парижский миссионер старался не замечать шероховатостей, относил их к плохой воспитанности аудитории, и продолжал заливаться курским соловьем на предмет того, какие они, жители России, говно и неумехи. Согласно почти официальному ныне российскому мазохизму слушатели пока еще терпели.