– ...Я не знаю, где они сейчас, - продолжал пленник, - но предполагаю, что это своеобразное чистилище, и вполне возможно, что с их возвращением появится новая религия, отличная от прежних, обогащенная опытом пережитого. Во всяком случае многое изменится и не в худшую сторону. Потому что эта война не во спасение человечества, а во спасение Земли, где человечество - суть песчинка.

Стряхивая наваждение, Ларсен тряхнул головой.

– Тебя послушать - другое запоешь. Скорее уж, не песчинка, - булыжник какой-то.

Узник оставил сказанное без внимания. Хриплым, невнятным голосом он продолжал бормотать, словно торопился завершить начатую мысль. Глаза его лихорадочно поблескивали, и Ларсену пришло на ум, что действие репротала кончается.

– ...С каждым новым днем те, кто остались здесь, будут ненавидеть войну больше и больше. Число бессмыслиц в стратегии и тактике пришельцев будет нарастать, и вместо азарта к людям придет недоумение. Ведомая пришельцами война так и не уложится у нас в сознании. Боевые действия постепенно выродятся в абсурд, в широкомасштабную клоунаду. Тоска по тишине обратится в мечту. И когда приблизится усталость, все прекратится самым неожиданным образом. Может быть, даже землянам подарят победу. Возможно, вмешается третья сторона... Собственно говоря, они и сейчас уже не воюют, а лишь создают грандиозную имитацию сражений. Хлопушки и бенгальский огонь мы принимаем за реальную угрозу. Вероятнее всего, сами пришельцы в войне вообще не участвуют. Воюют роботы, фантомы и муляжи.

– Занятно!
– Ларсен ощутил растущее беспокойство. Что-то заворочалось в памяти, но он даже не попытался определить - что именно.

– ...Теперь-то мне ясно, отчего они не нуждались в моем публичном обращении к людям. Это не входило в их планы. Правда, и не противоречило им. Пришельцам попросту стало меня жаль. Возможно, они подозревали, что в будущем я о многом догадаюсь, и тем не менее с выступлением они мне помогли, а после отпустили на все четыре стороны.

– Но почему, черт побери? Почему?!.. Разве они не рисковали? Ведь ты мог рассказать о них первому же патрулю!

– Что может рассказать соплеменникам сбежавший с ракетоносца дикарь?

Ларсену показалось, что на лице собеседника промелькнуло подобие усмешки.

– И потом... Человеку с ярлыком Предателя не очень-то верят.

– Не знаю. Расскажи ты вчера Клайпу какие-нибудь технические подробности...

– Бросьте! Это же полная чушь. Что я мог рассказать о них? Я тот самый дикарь, что удрал с ракетоносца - не больше и не меньше.

Не найдя подходящего ответа, Ларсен передернул плечом.

– Не знаю... Все это такая абракадабра!..

– Скоро это поймут все, - снова на опухшем лице узника промелькнула усмешка.
– Вы очевидно решили, что это действует ваш стимулятор?.. Ничего подобного. Приди вы сюда не один, я не раскрыл бы рта.

– Но ведь уже завтра вас не станет, - впервые Ларсен обратился к собеседнику на "вы", но даже не заметил этого. Переключение произошло само собой, где-то на подсознательном уровне.

– Забавно, но сейчас мне начинает казаться, что мои пришельцы предусмотрели и это. Они ведь знали, кого отпускали и куда. С моими мыслями и моим грузом - легче родиться заново. Конец войны - спасение для многих, но не для меня. И десять, и двадцать лет спустя мне придется мириться все с тем же ярлыком. Предатель - он и в гробу предатель, - из горла узника вырвался булькающий смех. Дорожка крови протянулась от левого уголка губ. И, глядя на него, Ларсен неожиданно ощутил, что весь его запал угас. Злости к этому человеку он больше не испытывал. Более того, впервые он почувствовал некоторое неудобство за свое присутствие здесь.

– Да, молодой человек, теперь-то я знаю: ненависть - материальна. И наш ад материален именно потому, что все мы с самых юных лет постигаем азы ненависти. Можно, конечно, бравировать и делать вид, что вам все равно, но вся игра тотчас развалится, едва вас возненавидит хотя бы тысяча людей. Ненависть миллионов не просто ощутима, - от нее жестоко заболеваешь. Это невообразимо тяжелый крест, лишающий желания дышать, жить, двигаться.

– Прямо второй Иисус, - пробормотал Ларсен. Впрочем, ему было не до шуток.

Услышав его слова, пленник криво улыбнулся, и в эту секунду скрипнула отворяемая дверь. Вздрогнув, Ларсен резко обернулся. На пороге, перетаптываясь, среди морозных парящих клубов, стоял часовой.

– Тебе чего?
– лейтенант попытался вспомнить фамилию бойца, но так и не вспомнил.

– Там это... Вроде идет кто-то. Так я предупредить. Все ж таки пост. Если спросят, надо сказать что-то.

– Не надо...
– немного подумав, Ларсен поднялся.
– Не тужься, родимый. Мы тут уже закончили.

Натянув на голову ушанку, он еще раз взглянул на лежащего человека.

– Может, оставить свет?

На пороге обеспокоено заерзал часовой.

– Вообще-то не положено. В целях маскировки...

– Заткнись, родной!
– Ларсен повторил вопрос.
– Так что, оставить свет?

Пленник покачал головой. Щелкнув выключателем, лейтенант вышел из сарайчика.

Над головой искрами проблескивали звезды. Снег, покрывающий землю, был безрадостно черен. Заметно похолодало, и Ларсен, поежившись, поднял воротник полушубка. Рядом гремел замком часовой.