Это "вы" и "ваше" Ларсен решил про себя отметить. На всякий случай. Вы - то бишь, люди, - замечательно! А кто же тогда - эти самые "мы"?..

Пленник тем временем продолжал распаляться.

– ...Один-единственный раз попробуйте взглянуть на случившееся под иным углом зрения. Лиса выслеживает полевку, и вот является охотник. Полевка ему не нужна, ему нужна лисья шкура. И разумеется, по отношению к лисе он - хищник и оккупант, но согласитесь, точка зрения полевой мыши будет несколько иной. Другими словами - все, за что я ратовал, было правом всего сущего на жизнь.

– Ну а как насчет человеческих прав?

– И это само собой. Но будучи разумным, человек должен первым делать шаг назад, а значит - и навстречу.

– Это на своей-то земле и навстречу?

Пленник взглянул на Ларсена страдающими глазами и протяжно вздохнул. В легких у него что-то булькающе клокотнуло.

– Господи!.. Почему вы так уверены, что это ваша земля?

– Да потому что мы родились на ней и выросли!

– Но вы не создавали ее и не возделывали. Не вы придумали эти океаны и не вы подарили жизнь миллионам животных. Данное вам в аренду вы попросту присвоили, но и присвоив, тут же принялись делить, чем, собственно, и занимаетесь вплоть до последнего времени...
– говорящий вновь сделал короткую передышку.
– И по сию пору космополитизм у вас ругательное слово. Даже в чисто бытовом понимании. Планетарный космополитизм вам и вовсе недоступен. С самых давних дней Земля представляет собой ни что иное, как огромный концентрационный лагерь, единственным полноправным надзирателем которого является человек - гомо сапиенс, вечно нуждающийся в достойном сопернике и таковыми именующий лишь себе подобных.

Ларсен отчего-то вспомнил отстреливающегося от него капитана и нахмурился.

– Кто знает, сколько еще цивилизаций проживает на этой планете одновременно с нами! Мы же не ведаем о них ничего! Однако есть ли гарантии, что, увлекшись самоуничтожением, мы не уничтожим заодно и их? Впрочем, это уже началось. Иначе не придумали бы Красную книгу.

– Одну минутку!..
– Ларсен задумался.
– Выходит, ОНИ - вовсе не инопланетяне? Ты это хочешь сказать? Какой-нибудь там параллельный мир, так что ли?

– Боже мой, какая разница? Инопланетяне, параллельные миры - разве в этом дело?

– Отчего же, - Ларсен улыбнулся.
– Я, например, думаю, что именно в этом. Если они не пришельцы и если они - свои, так сказать, - тутошние?.. Да екалэмэнэ! Ведь многое сразу становится ясным! Все их светящиеся облака, исчезающие на глазах дирижабли... И потом - они же ничего не разрушают! Теперь-то понятно почему! Зачем портить планетку, верно? Им нужна чистая жилплощадь. Впрочем...
– он озабочено потер лоб.
– Какого черта они используют тогда этот адский плуг? Он-то им для чего понадобился?

– Вы так ничего и не поняли...

Ларсен разозлился.

– Напротив! Потихоньку начинаю постигать. Оккупировать квартирку - не то же самое, что выжать с той же квартирки соседей. Тут нужна особая стратегия.

– Но ведь об оккупации и речи не шло! Я говорил о мудрости. Дорогу уступает мудрейший!

– Дорогу уступает слабак!

– Но даже в заповедях сказано...

– В заповедях?.. Превосходно!
– соскочив с табурета, Ларсен грохочущим шагом заметался по комнате.
– Значит, все в конечном счете снова свелось к вере? И тут без нее, родимой, не обошлось? Прекрасно! Опять крестовые походы, публичные сожжения и запоздалые зачисления в сан святых...
– Ларсен взметнул к потолку руки.
– Господи! Хоть бы ты взглянул и ужаснулся, что мы тут с верой в тебя вытворили! Не устраивала хинаяна, изобрели махаяну, вчера крестились двумя пальцами - сегодня тремя. Одни зачитываются сутрами, другие - библией. И ежедневно ненавидим друг дружку. Хоть бы одного верующего встретить, что не душил бы своего ближнего! Будда, Рерихи, Христианство - да я все приму, если увижу, что на знамени будет написано имя любви. Да не какой-то там абстрактной, а любви ко мне такому, как есть. За что-то - меня и любая тварь полюбит - за макияж какой-нибудь, за кусочек сахара, а ты просто так полюби! Бескорыстно! Не такой уж я пропащий, чтоб меня не любить. И когда, прикрываясь святыми писаниями, на меня танком прет какой-нибудь поп, я пугаюсь. Я начинаю бояться такой веры. Его веры! И пошел он к черту с такой верой! А может, он и заявился от черта, да только не понимает этого. А я и понимать не хочу! Знаю только, что я - за любовь. Руками и ногами! И боюсь только ненависти - когда Рерихи наезжают на Христа, а Иеговисты на Святую Троицу. Зачем? Для чего? Им-то между собой что делить? Коли на тебе ряса, коли ты веруешь, так угомонись и не ищи себе врагов. Возлюби, как сказано в писании, и не спеши осуждать. Вот тогда я первый побегу за тобой и первый обниму, как друга. А до тех пор, пока кто-то будет меня поучать, тянуть за руку и грозить пальцем, я буду отбиваться. Изо всех сил. Будь то инопланетяне-проповедники или свои доморощенные идеологи...

Чуть подостывший Ларсен вернулся к табурету и нехотя присел. Обдумав его слова, узник подал голос:

– Однако, чтобы разнять дерущихся, иногда просто не обойтись без силового вмешательства.

– О-о! И это им вполне удалось!
– Ларсен ернически закивал головой. Можно, пожалуй, не продолжать. Преотлично понимаю все, что ты тут будешь мне вкручивать... Слезки они, видите ли, проливают! Обидели их неслышимых и невидимых!.. Мир, стало быть, волокут в пропасть, а они по доброте душевной бросились его спасать. Защитнички!.. То-то и глушат направо и налево. А бомбы - они ведь не разбирают, где зверушки, а где человек. Так что - вот она твоя справедливость в действии. Все тот же крестовый поход. Стрелы, мечи и копья...

Достав из-за пазухи бутыль, лейтенант зубами выдернул пробку, заранее поморщившись, глотнул огненного напитка. За всеми его движениями пленник следил огромными, печальными глазами.

– Я тоже сначала путался. Особенно в первые дни, когда стали публиковать списки пропавших без вести. А потом... Потом, кажется, понял. Добро не бывает персональным. Не бывает и всеобщим. Условность его несомненна, и все же в добро мы отчего-то продолжаем верить. Вот и ты веришь. Значит...
– он слепо поискал глазами.
– Значит, его можно творить! Собственными руками! Вот они и творят. Как умеют. Разоружают и сплачивают. Кого-то забирают к себе. Да, да! Именно к себе!.. Я не знаю, как оно все будет, но что-нибудь да будет. Возможно, все исчезнувшие вернутся. К тем, кто накопил страшный опыт и уцелел. Вполне возможно, что это станет началом нового Возрождения. Ведь должно же оно когда-нибудь начаться. И если не получилось самостоятельно, получится с чужой помощью. А в общем даже и не с чужой. Своей собственной... Нам лишь создадут благоприятные условия, а мы...

– Благоприятные?
– не веря ушам, Ларсен взглянул на пленника. Он ожидал увидеть усмешку, но Предатель не улыбался.

– По всей видимости, да, - благоприятные. Пришельцы или кто они там есть, конечно, раскусили главное правило нашей жизни. Так сказать, формулу бытия... Падший да возвысится. Так у нас получается. И нам необходимо было падение.

– Да ты ведь чокнутый!.. Как есть, чокнутый, - Ларсен изумленно покачал головой и снова приложился к бутыли. Он устал от разговора, временами его начинало мутить, но он сам заявился сюда и по своей собственной инициативе затеял эту бессмысленную дискуссию. Надо было как-то заканчивать, в чем-то наконец убедить этого спятившего узника или в чем-то убедиться самому.