Шрифт:
СИЛУЭТ ПЕТЕНЕРЫ
КОЛОКОЛ
(Припев)
На желтой башне колокол звенит.
На желтом ветре звон плывет в зенит.
Над желтой башней тает звон.
Из пыли бриз мастерит серебряные кили.
ДОРОГА
Едут сто конных в черном, головы опустив, по небесам, простертым в тени олив.
Им ни с Севильей, ни с Кордовой встреча не суждена, да и с Гранадой, что с морем разлучена.
Сонно несут их кони, словно не чуя нош, в город крестов, где песню бросает в дрожь.
Семь смертоносных криков всем им пронзили грудь. По небесам упавшим лежит их путь.
ШЕСТЬ СТРУН
Гитара, и во сне твои слезы слышу. Рыданье души усталой, души погибшей из круглого рта твоего вылетает, гитара. Тарантул плетет проворно звезду судьбы обреченной, подстерегая вздохи и стоны, плывущие тайно в твоем водоеме черном.
ТАНЕЦ
В саду петенеры
В ночи сада, выбеленной мелом, пляшут шесть цыганок в белом.
В ночи сада... Розаны и маки в их венках из крашеной бумаги.
В ночи сада... Будто пламя свечек, сумрак обжигают зубы-жемчуг. В ночи сада, за одной другая, тени всходят, неба достигая.
СМЕРТЬ ПЕТЕНЕРЫ
В белом домике скоро отмучится петенера, цыганка-разлучница.
Кони мотают мордами. Всадники мертвые.
Колеблется, догорая, свеча в ее пальцах нетвердых, юбка ее из муара дрожит на бронзовых бедрах.
Кони мотают мордами. Всадники мертвые.
Острые черные тени тянутся к горизонту. И рвутся гитарные струны и стонут.
Кони мотают мордами. Всадники мертвые.
ФАЛЬСЕТА
(Погребение петенеры)
Ай, петенера-цыганка! Ай-яй, петенера! И место, где ты зарыта, забыто, наверно. И девушки, у которых невинные лица, не захотели, цыганка, с тобою проститься. Шли на твое погребенье пропащие люди, люди, чей разум не судит, а любит, шли за тобой, плача, по улице тесной. Ай-яй, моя петенера, цыганская песня!
DE PROFUNDIS
Ища от любви защиты, спят они, сто влюбленных, сухой землей покрыты. Красны, далеки-далеки дороги Андалузии. В Корлове средь олив поставят кресты простые, чтоб не были позабыты те, что навек уснули, иша от любви защиты.
ВОПЛЬ
На желтой башне колокол звенит.
На желтом ветре звон плывет в зенит.
Дорогой, обрамленной плачем, шагает смерть в венке увядшем. Она шагает с песней старой, она поет, поет, как белая гитара.
Над желтой башней тает звон.
Из пыли бриз мастерит серебряные кили.
ДВЕ ДЕВУШКИ
ЛОЛА
Лола стирает пеленки, волосы подколов. Взгляд ее зелен-зелен, голос ее - лилов.
Ах, под оливой была я счастливой!
Рыжее солнце в канаве плещется около ног, а на оливе воробушек пробует свой голосок.
Ах, под оливой была я счастливой!
Когда же у Лолы мыла измылится весь кусок, ее навестят торерильо.
АМПАРО
Ампаро! В белом платье сидишь ты одна у решетки окна
(между жасмином и туберозой рук твоих белизна).
Ты слушаешь дивное пенье фонтанов у старой беседки и ломкие, желтые трели кенара в клетке.
Вечерами ты видишь - в салу дрожат кипарисы и птицы. Пока у тебя из-под рук вышивка тихо струится.
Ампаро! В белом платье сидишь ты одна у решетки окна. О, как трудно сказать: я люблю тебя, Ампаро.
ЦЫГАНСКИЕ ВИНЬЕТКИ
ПОРТРЕТ СИЛЬВЕРИО ФРАНКОНЕТТИ
Медь цыганской струны и тепло итальянского дерева вот чем было пенье Сильверио. Мед Италии к нашим лимонам шел в придачу и особенный привкус дарил его плачу. Страшный крик исторгали пучины этого голоса. Старики говорят - шевелились волосы, и таяла ртуть зеркал. Скользя по тонам, никогда их не ломал. Еше разбивать цветники мастер был редкий и возводить из тишины беседки. А ныне его напев в последних отзвуках тает, чистый и завершенный, в последних отзвуках тает.
ХУАН БРЕВА
Ростом колосс, был он, как девочка, тонкоголос. Ни с чем не сравнить его трель гибкий стебель певучей скорби с цветком улыбки.
Ночи Малаги в его пенье лимонной тьмой истекают, и приправила его плач соль морская. Пел он, слепой, как Гомер, и была в его голосе сила беззвездного моря, тоска стиснутого апельсина.
В КАФЕ
В зеленых глубинах зеркал лампы мерцают устало.
На темном помосте, одна, в глубине застывшего зала, хочет со смертью вести разговор Паррала. Зовет. Но та не являет лица. Зовет ее снова. Сердца, сердца сотрясают рыданья. А в зеркалах,зеленея, колеблются шлейфов шелка, как змеи.