Отец! Ты клялся мне Стигийскою волной!

И клятвы нет страшней!.. В тот час, когда Денница

врата пурпурные раскроет предо мной,

пускай меня помчит златая колесница,

и пусть венец твоих пылающих лучей

зажжется молнией над головой моей!..

Отец, ты клялся мне подземными тенями

и Летой хладною, и клятвы нет страшней!..

О, дай мне овладеть крылатыми конями

и колесницею волшебною твоей!..

Теперь поверю я опять словам Климены,

что Феб — родитель мой, поверю без измены.

О, лучезарный бог! Твой бесконечный свет

весь мир, холодный мир, спешит согреть собою!..

Не хмурь бровей словам ребяческим в ответ

и не качай своей сверкающей главою!

Когда бы страшный путь и Зевс свершить не мог,

я все ж молю тебя, о лучезарный бог!..

Мечтой безумною мой разум окрылился...

Быть может, я прошу о гибели своей!..

Я с пламенной мольбой перед тобой склонился:

дай колесницу мне и огненных коней!..

Увы!.. с тех пор, как в грудь проникнул яд сомненья,

с тех пор мне чужд покой, и каждый миг — мученье!

Я знаю, светлый бог, ты все мне властен дать,

все: все сокровища земли, морей и неба!..

Но одного прошу!.. Отец, я должен знать,

что сын я вечного, божественного Феба!

И все сокровища небес, земли, морей

не радуют души встревоженной моей!

Увы! не радует мои, как прежде, взоры,

на огненных столпах воздвигнутый дворец,

где кость слоновую в волшебные узоры

и в сказку претворил божественный резец,

где блещут серебром дверей двойные створы,

где золотом горят тяжелые запоры!

Любил я с детских лет с восторгом созерцать

очам разверстые все тайны мирозданья,

весь мир, что Мульцибер единый мог создать,

и круг земной: и вод тяжелых колыханье,

объявших поясом гигантским круг земной.

и круглый небосвод, висящий над землей!

Там было все полно и жизни и движенья,

и боги синих вод. где радостный Тритон

трубил в загнутый рог: где: мастер просвещенья:

Дориду обнимал Протей и Эгеон,

где нимфы плавали на рыбах, то ныряли,

то волос на песке зеленый выжимали.

Я помню там людей в их странных городах,

поля и скал хребты, и влажные дубравы,

стада зверей во мгле лесов и на лугах.

Речных наяд и их игривые забавы...

Но более всего любил я небосвод,

где круг созвездий свет неугасимый льет!

Отец! Меня пленял и твой престол высокий!

Он весь смарагдами осыпан был, горя...

Там в ризе пурпурной, кудрявый, светлоокий,

ты славный восседал с величием царя;

дни, месяцы, года теснились вкруг толпою,

вкруг дряхлые века склонялись ниц главою!..

С улыбкой детскою в венке цветов живых

перед Тобой Весна стояла молодая,

нагое Лето сноп колосьев золотых

держало близ нее... Вдали, благоухая,

склонялась Осень, все обвеяв тишиной,

и пышных гроздий сок с нее сбегал волной.

Там, дальше, волоса взъерошивши седые,

Зима кряхтела, вся в туманах и снегах...

Любил я всей душой чертоги золотые,

престол сияющий в смарагдовых огнях...

но все постыло вдруг, лишь вкрался яд сомненья,

что Ты родитель мой!.. Мне каждый миг — мученье!

Пусти ж меня, Отец!.. Я знаю, страшный путь

меня влечет теперь, крута моя дорога!

Безумная мечта — до неба досягнуть,

иль смерть найти в пути, и светлым сыном бога,

весь мир узрев у ног, в небесной вышине

сгореть!.. Иной удел, клянусь, противен мне!..

Тот путь — ужасный путь! Едва персты Авроры

раскроют предо мной пурпурные врата,

вдруг бездна глянет мне в глаза... Утонут взоры,

замкнутся, трепеща, безгласные уста,—

меж тем как облака, коварные преграды,

сокроют все, роясь средь утренней прохлады!

Когда же минет день, и завершится путь,

и Тефия сама, всплывая над волною,

возницу призовет припасть к себе на грудь,

усталый лик омыть холодною струею,

и пыль омыть с коней и с колесницы прах,—

в тот час она в груди, бледнея, сдавит страх!..