как в улье гул жужжаний перекрестный,

бессмысленный, глухой, разноголосный

смывает все, уносит, как поток.

Раздроблены ступени строгих строк,

и вновь кругом воздвигнут мир несносный

громадою незыблемой и косной,

уныло-скуп, бессмысленно-жесток.

Разорваны видений вереницы,

вот закачался и распался храм;

но сердцу верится, что где-то там,

где спят веков священные гробницы,

еще плывет и тает фимиам,

и шелестят безгрешные страницы.

III.

Как цепкий плющ церковную ограду,

моя душа, обвив мечту свою,

не отдает ее небытию,

хоть рвется тщетно превозмочь преграду.

Нельзя продлить небесную отраду,

прильнуть насильно к райскому ручью...

мятежный дух я смерти предаю,

вторгаясь в Рай, я стану ближе к Аду!

Вот из-под ног уходит мрамор плит,

и за колонной рушится колонна,

и свод разъят... Лишь образ Твой, Мадонна,

немеркнущим сиянием залит,

лишь перед Ним сквозь мрак и клубы дыма

Любовь и Смерть горят неугасимо!

Вчера в тени собора Santa Croce

мне некий муж торжественно предстал.

но в мир иной его глядели очи,

туда, где сумрак строгий сочетал

в один узор все арки и колонны,

и про себя молитву он шептал.

«Что ищешь здесь! — спросил я изумленный,—

что в наш собор дух скорбный привело!» —

к пришельцу взор склоняя благосклонный.

А он молчал, как прежде, но чело

и очи были к куполу подъяты.

в нем странно все страшило и влекло,

и свой вопрос я повторил трикраты,

и скорбный взор он тихо опустил,

и трепетом мы были все объяты,

и волосы мне ветр пошевелил.

Казалось мне, на нем горит порфира,

но он с улыбкой вдруг проговорил:

«Брат, я устал и ныне жажду мира!»

Заветы попраны, нарушены законы,

забыты все тропы,

и каждый миг острей Твоей святой короны

терновые шипы.

Мы все у ног Твоих, как жадные солдаты,

добычу рвем, рыча:

Твой Крест качается, и над Тобой, Распятый,

ни одного луча.

Мы испытующе глядим в немые очи

живому мертвецу.

нас не повергнет ниц в безмолвьи вечной ночи

Твой страшный вопль к Отцу.

Как рог заблудших псов зовет во мраке леса,

и нас зовет труба,

вот стены дрогнули, разодрана завеса,

вскрываются гроба.

Спасенья нет нигде, и нет нигде надежды!

Лишь Ты Одна тиха

перед Его Крестом за нас склоняешь вежды,

не знавшие греха!

Коран, глава XCVII. Дана в Мекке.— 5 стихов.

Во имя Бога милостивого и милосердного.

1. Мы низвели Коран в святую ночь Алькадра.

2. Кто изъяснит тебе, что значит ночь Алькадра.

3. Несчетных месяцев длиннее ночь Алькадра.

4. И Дух и Ангелы нисходят в ночь Алькадра,

Чтоб на год разрешить в ту ночь дела Вселенной.

5. И до зари лишь мир царит всю ночь Алькадра.

Воззвав к Пророку, я упал с верблюда

и захрипел, во рту хрустел песок,

жгла грудь его расплавленная груда,

и. как змея, мне луч сосал висок.

Я был самума злей для каравана,

лукав и жаден, как ночной шакал,

но перед каждой буквой Ал-Корана

я, как дитя, послушно поникал.

Собачья смерть настигла бедуина,

а там вдали уж розовел Восток,

и, как струи из длинного кувшина,

на грудь излился свежий ветерок.

Я падаю иль я влеком крылами?

То поздняя иль ранняя пора?..

Но льется даль широкими волнами,

вся, как хиджаб расшитого шатра.

И вдруг сбылось речение Пророка;

мой знойный взор окутал вечный День,

и аромат, и пение потока,

и ласки жен, и сладостная тень.

Hie situs est Faefon, currus auriga patem.

Quern si поп tenuil, magnum famen excidif ausus!..

Ovid.

I.