но колокол не умолкает,

неумолимый судия.

Еще я в мире мира житель,

но дух мой тайно обречен

и тайно в строгую обитель

невозвратимо заточен.

Звон колокольный внятней лиры,

и ярче солнца черный Крест,

и строгий голос «Dies Irae!»

возносит падший дух до звезд.

Мне черный долг священной схимы

готовит каменный приют,

и надо мною серафимы

гимн отречения поют.

Да жаждет тело власяницы,

да грянет посох о плиту,

чтобы душа быстрее птицы

взлетела, плача на лету.

Заупокойные напевы

меня зовут, замкнув уста,

пасть у престола Вечной Девы,

обнять подножие Креста.

Лучи мне сладки голубые

и фиолетовая тень,

и ты, короною Марии

навеки засвеченный День!

И знает сердце: нет разлуки,

из тайной кельи, я ко всем

незримо простираю руки.

внимаю глух, вещаю нем!

И сердцу, как лучей заката,

дней убегающих не жаль.

Одно лишь имя сердцу свято,

и это имя — Парсифаль.

Ad Rosam per Crucem...

Ни вздоха тайного, ни робкого пожатья!..

Уста безмолвствуют, потуплен взор очей...

И если сон предаст тебя в мои объятья.

пусть будет он мечтой предсмертною моей!

Пусть вечно спущено железное забрало,

пусть сердца верный жар холодной сталью скрыт!..

В том гаснет жизни свет, кто вырвал страсти жало!..

Спаси меня, мой конь, мой верный меч, мой щит!..

И пусть другой возьмет твое земное тело

и красным факелом затеплит факел свой!

Моя любовь — свята!.. Бесстрашно, гордо, смело

я жду иных путей... Я — Черный Рыцарь твой!..

Я прихожу, как Смерть, железными шагами.

мне ложа брачного желанней черный гроб,

где окропит заря горячими лучами

покров серебряный и мой холодный лоб!..

Не бойся этих глаз, источенных слезою,

пусть меди тяжкий звон не устрашит тебя!

Мой черный щит горит нетленною звездою...

Я Черный рыцарь твой, чтоб умереть, любя!..

Пускай мой черный конь ужасней всех драконов,

над шлемом плавают два черные крыла,

под тяжкою стопой дрожат ступени тронов,

и, как змея, свистит холодная стрела'

Пусть я безмолвнее надгробных изваяний,

пусть мой звенящий шаг встревожил твой чертог,—

я не зажгу в груди огонь земных лобзаний,

я Крест ношу в груди, я сердце Розой сжег!

Не трогают души стыдливой менестрели,

доспехов и меча не положу в борьбе,—

я слышал в детских снах небесные свирели,

незримой лютни звон, что пели о тебе!..

Здесь, где чаруют слух сонеты Дон-Жуана,

я — башня черная в угрюмом забытьи;

но там, где полон свод рыданьями органа,

доспехи медные расплавят слез ручьи!..

В моей душе звучит рыдания терцина

Того, Кто сердце сжег, отринув мир земной,

и Кто. молясь, облек бесплотной красотой

бессмертные листы «Commedia Divina»!..

Ты — тихое счастье Вечернего Грота,

где робко колышется лоно волны

в тот час, когда меркнет небес позолота,

и реют над звездами первые сны.

Ты — час примиренья замедленной битвы,

где внятен для сердца незлобный призыв,

родится из ужаса трепет молитвы,

и медлит ночного безумья прилив.

Капелла, где строже дыханье прохлады,

защита от огненных, солнечных стрел,

покой и безгласность священной ограды

прощение всем, кто сжигал и сгорел.

Как плачущий луч низведенного Рая,

как тонкое пламя надгробной свечи,

там влагу ласкают, горят, не сгорая,

и в небо бегут голубые лучи.

Там плавно колышется белая пена,

как Ангел, забывшийся сном голубым,

и сладко-бессильный от тихого плена

с тенями сплетается ласковый дым.

В том Гроте не слышно ни слов, ни признаний,