о, начертай на знамени своем,

еще ты жив... святой вражды лучом

воспламени угасшие созвездья!

Из мертвых скал неистовым ударом

вновь источай в пустыне пенье вод,

и столп, что вел к свободе твой народ,

пусть вспыхнет в сердце мировым пожаром.

[1]

[1]

«Oro supplex ei acclinis,

Cor conlritum quasi cinis:

Cere curam mei finis!»

 Requiem, Confutatis.

Познав все нищенство земных

великолепий,

Мы вместе тешились чудовищной

игрой...

Мы откровение искали в тихом

склепе,

Нам проповедовал скелетов

важный строй...

Мудрей что может быть?.. Что

может быть нелепей?..

Мой взор прикован был старинною гравюрой,

и был семнадцатый на ней означен век...

Готических окон чуть брезжил сумрак хмурый

в тот час, когда планет медлительный разбег,

и первый, бледный луч, блуждая за решеткой,

на каменной стене, черневшей, словно снег

на людной улице, отбросил контур четкий,

зловеще удлинив рогов оленьих тень, —

и все двоилось там, меж окон посередке,

везде, склонив рога. являлся мне олень.

Все уносило там мечту к средневековью,

вкруг знаки странные читал пугливый день,

и человеческой, горячей пахло кровью...

Странным склепом мне казался тихий зал,

и надпись, что была расписана с любовью,

мой изумленный взор с усильем разобрал:

«Museum anatomicum, instrumentale»...

Когда б со мною там, о Фауст, ты стоял,

безгласным навсегда не стал бы ты едва ли!..

Не знаю, был то бред, иль страшный призрак сна,

но дыбом волосы от слов ужасных встали...

Их черный доктор сам, Владыка-Сатана,

казалось, начертал... Забилась грудь в тревоге.

а в страшном зале том царила тишина,

и были те слова неотвратимо-строги!

Но скоро разум мой с испугом совладал

(лишь в первом приступе бываем мы убоги!..)

И даже нравиться мне начал страшный зал.

Передо мною шкаф массивный возвышался,

и в нем коллекцию ножей я увидал,

нож каждый нумером своим обозначался,

блестящих циркулей и много острых пил

в шкафу увидев том, я много изумлялся

и, наконец, свой взор тревожно отвратил...

О если б в этот миг. конец вещая света,

Архангел надо мной нежданно вострубил,

я б меньше трепетал в день судного ответа!

Казалось, надо мной глухой качнулся свод,

направо от меня два чахлые скелета

жевали яблоко, кривя и скаля рот,

меж яблони ветвей, злорадно извиваясь,

висел проклятый змей, сгубивший смертный род,

налево от меня, виясь и изгибаясь,

две балюстрады вкруг тянулись, у стола,

где был раскинут труп, нежданно обрываясь.

И был он весь обрит, и кровь с него текла,

по камням медленно струясь и застывая,

как стынет в сумерках горячая смола.

В меня стеклянный взор вперив и не моргая,

застыл кровавый труп в ужасной наготе.

все ткани, мускулы и нервы обнажая.

Казалось мне, что был он распят на кресте...

раскинуты его. я помню, были руки...

О, если бы на миг забыл я руки те!..

Казалось, морщили еще все тело муки...

Как будто заживо он здесь изрезан был,

и замерли совсем недавно воплей звуки...

Я: полный ужаса, над мертвецом застыл,

не в силах оторвать от глаз стеклянных взора,

и мнилось, что живой с умершим говорил.

Никто досель не вел такого разговора!..

А вкруг скелеты птиц, и гадов, и зверей

(О, этот адский сонм я не забуду скоро!..)

толпились, словно рать воскреснувших костей.

Ты зрел ее, пророк, бесстрашными очами,

когда Господен зов достиг души Твоей!..

В кортеже дьявольском недвижными рядами

сидели Чудища, и свет, скользя в окно,