Его руки сами собой обхватили ее хрупкое девичье тело, которое так маняще прижималось к нему сверху. Потом что-то вдруг мелькнуло у него в голове, и он возбужденно прошептал:

– Лена, Леночка…

– Я не Лена, – ласково проговорила она ему на ухо. – Я Настя…

Но он уже ничего не слышал. Он перевернул ее и стал покрывать поцелуями с такой страстью, на которую только был способен человек, не знавший женщину долгие годы…

С трудом разлепив глаза и приподняв отчаянно болевшую голову, Жиган долго не мог понять, где находится.

Над головой – серый, в грязных потеках, давно не мытый потолок, вокруг стены, оклеенные старенькими дешевыми обоями, и молодецкий храп сбоку.

Жиган был заботливо накрыт одеялом. Рядом, закутавшись в потертое покрывало, храпел Терентий.

Жиган встал с дивана и, шлепая босыми ногами по немытому полу, поплелся на кухню. Настенные часы показывали двенадцать. День был в самом разгаре. Во дворе под окнами бегали дети, кто-то шумно выколачивал ковер. Удары мерно отдавались в тяжелой, словно налитой свинцом голове. Девчонки исчезли.

Обнаружив на кухонном столе недопитую бутылку шампанского, Жиган жадно припал к горлышку.

После шампанского головная боль чуть отступила. Порывшись в забитой окурками пепельнице, Жиган выбрал чинарик подлиннее и закурил.

Он пытался вспомнить, что же произошло ночью, но в памяти всплывали только Терентий с гитарой и грудастая Маша, отнимающая у него инструмент.

Он так и сидел нагишом, когда на кухню завалился Терентий.

– Ты чего? – громко зевнув, спросил он.

Терентий успел натянуть на себя спортивные штаны с пузырями на коленках и выцветшую майку.

– Ничего, – вздохнув, сказал Жиган. – Вот думаю, что шефу говорить.

– Зачем?

– На дворе день давно.

– Ну и что?

Терентий непонимающе мотнул головой.

– На работу надо бы.

– Какая работа? Ты чего, вообще умом тронулся? Сегодня суббота.

– Слава богу, – облегченно вздохнул Жиган. – А я-то совсем забыл.

– Пить надо больше, – икнув, заметил Терентий и почесал грудь. – Где же у меня пиво-то было?

Он стал открывать подряд все кухонные ящики и наконец извлек на свет божий две бутылки «Жигулевского». Одну он поставил на стол перед Жиганом, другую откупорил и опустошил одним глотком.

– Пей, чего сидишь?

Жиган последовал примеру друга.

– Борухи давно смотались? – спросил Терентий.

Жиган пожал плечами.

– Ну и хрен с ними. Баба с возу – кобыле легче, – засмеялся Терентий. – Слушай, я забыл тебе вчера сказать.

– Что?

– Угадай с трех раз, кого я недавно видел?

– Живого дедушку Ленина, – сострил Жиган.

– Нет, я серьезно.

– Ну?

– Ленку Кирееву. Помнишь ее?

– Угу, – промычал Жиган.

– Я, правда, не успел спросить, что она здесь делает, но потом мне знакомые пацаны сказали, что она с Пантелеем на какой-то охpенительной тачке ездит.

Снова заныла рана в сердце, и Жиган, стараясь скрыть свои чувства, припал к бутылке. Пиво горячими струями разливалось по жилам.

– Что молчишь?

– Пошло оно все… подальше.

Возвращаясь домой, Жиган встретил у подъезда соседку, тетю Надю.

– А что, про Игната, бpата твоего, ничего не слышно? – спросила она.

– Не объявлялся пока.

– Ох, знала я, что не доведут его до добра эти дружки бесконечные.

– А что за дружки, тетя Надя, хоть одного вспомнить можете?

– Ходил тут все какой-то волосатик, да что-то больше не видно.

– Где живет, не знаете?

– Дом возле универмага знаешь?

Жиган утвердительно кивнул.

– Вот там спроси.

Жиган немедленно отправился по адресу, указанному соседкой. Во дворе кирпичного пятиэтажного дома рядом со зданием универмага он расспросил старушек, сидевших на скамеечке под деревьями.

По их словам, в квартире на третьем этаже действительно жил некий Сева, который мог оказаться тем самым волосатиком.

Жиган поднялся наверх. Долго и безуспешно давил на кнопку звонка у обшарпанной двери. Уже собравшись уходить, Жиган на всякий случай подергал за ручку. Дверь оказалась незапертой.

Он вошел в прихожую.

– Эй, есть тут кто живой?

В квартире царило такое запустение, что берлога Терентия в сравнении с ней являлась просто примером комфорта.

Рваные, свисающие до самого пола клочья обоев, грязные замызганные доски пола, давно позабывшие о краске, почти черный потолок с пятнами плесени и приторный, бьющий в нос запах анаши.