— Договорились там эти собственники в конце концов или нет?

— В том-то и дело, что нет. Все тянут… Им-то что с их денжищами, а у нас народ без зарплаты сразу бедствовать начинает. Откуда еще здесь, кроме как с завода, денег возьмешь? Только пенсионеры в такие дни остаются пусть и мало, но имущими. Вот и я по инвалидности получаю. Держимся, хотя и трудно, и недолго живем здесь…

Да, это моя бабка Настя дожила до восьмидесяти. А теперь вот одни родители хоронят своих детей. Другие не успевают дождаться внуков. Недолго ныне живут чагудайцы. Так же, как и окружающие их березы. И у тех, и других век короток. И чагудайцы, и березы одинаково худые, корявые и выносливые. Терпят всю свою короткую жизнь, гнутся, гнутся, пока, наконец, не рухнут, сгнив или высохнув на корню.

Юрка качал пьяной головой:

— Болеет народ. Болеет и мрет.

Я был здоров. Потому что сбежал отсюда. Сколько раз я спрашивал себя: что я сделал? Предал мать, отца, Сему, Вареньку, бабку Настю, Серегу? Или спас себя и своих детей? Останься я в Чагудае и всю свою жизнь вот так же вот бы пил, дрался и болел. И дети мои так же бы пили, дрались и болели. И, может быть, похоронил бы уже своих детей, как хоронили их здесь мои мать и отец? И, может, уже не было бы и меня?…

Пришел другой сторож — Юркин сменщик. Незнакомый мужик недовольно посмотрел на пустую бутылку:

— Опоздал, что ли?

— Опоздал…

Мы с Юркой вышли из управы. Добрели до болота. Все вроде знакомо. Здесь я был счастлив маленьким. Счастлив воде, лесу, солнцу, матери… Как это было здорово — многое в жизни не замечать, о многом не думать. Радоваться единственному пойманному за целый день карасю и куску хлеба в кармане. И предвкушать новый день, в котором может быть будет два карася. Или лукошко белых грибов. Брусничная поляна. И мама напечет сладких пирожков. А отец купит, наконец, обещанный велосипед…

Я смотрел на болото. Все вроде знакомо. Все так и не так. Какие-то все-таки это другие деревья, кусты, трава. Не то. Все чужое. Или я чужой, как сказал когда-то мой друг Серега? И не этого ли я сам хотел?

Потянул Юрку в улицы:

— Пойдем. Мне еще нужно к Ольге зайти, к жене Семена.

Юрка мотнул головой:

— Прости господи…

Я не понял:

— Что? Что ты сказал?

Юрка лишь пьяно отмахнулся:

— Так, это я, так…

Довел покачивающегося одноклассника до дома. И сам пошел в свой пустой и мертвый. Поднялся по лестнице мимо соседских дверей, блестевших свежим решетчатым железом. Усталый, хмельной, тяжелый. К Ольге решил зайти с утра. Проспавшимся, отдохнувшим. Рухнул на пыльную кровать…

Проснулся поздно. Испугался, что могу не застать Ольгу. Но она была дома. Одна. С распухшим темным лицом, с какими-то стеклянными глазами:

— Здравствуй, проходи…

Я всматривался в ее лицо:

— Что с тобой?

— Ничего — она засуетилась, захлопала дверцами шкафчика, — Мне тебе и поднести нечего…

— Да не нужно ничего, Оля.

Но она трясла головой:

— Как же? Так нельзя. Нельзя…

Вытащила откуда-то кошелек… Судя по всему, пустой. Я встал:

— Сейчас схожу. Вина или водки?

— Водки.

Чагудай.

Мы выпили. Ольгино лицо порозовело, глаза стали мягкими. Она заплакала.

— Что, Оля?

— Ничего. Ничего…

Поговорили о наших общих квартирных делах. Нового от нее не услышал. Надо было ждать возвращения Брагина. Спросил Ольгу:

— А как племянник мой? Где он, кстати?

Ольга махнула рукой:

— На улице или по подвалам где-то бегает. Дома почти не бывает. Да и к лучшему. Пособие у меня украл на Семена. Говорит, на учебники. Знаю я его учебники…

— Неужели уже выпивает?

— Если бы. Это мы водку пьем, а они же нынче колятся.

— Как это колятся?

— Шприцами. Покупают какую-то дрянь на Второй заводской в третьем доме и в подвале колятся. Кайф ловят…

— А милиция?

— Забирали они моего. Потом пришли двое. Выкупай, говорят, пацана, а то посадим. А где у меня деньги? Так и сказала им — сажайте. Может, в тюрьме обрасудится. А так-то — только на кладбище. Каждый месяц у нас то парнишку, то девчонку хоронят — передозировка или отравление… Давай выпьем.

Господи, как тут не выпить.

Нормальный мальчик был… Помню в один из приездов он рассказывал мне, что хочет стать артистом. Я его спрашивал:

— Почему артистом?

А он мне так рассудительно:

— Их все знают. Они со всеми начальниками и на заводе, и в милиции дружат, и их никто не трогает.

Неужели своим детским умом дошел?

— В кино будешь сниматься или в театре играть?

— Не играть. Петь буду.

И я тогда попросил его:

— Спой.

И он спел: