По «болоту» прошелестело:

— Колька Шольский приехал.

Прибежал мой чагудайский друг Серега. Он уже закончил свою «шарагу»:

— Вот на заводе вкалываю. И Юрка Сурепов там. А с Володькой Тумкиным мы в одном цеху.

— И как?

— Ниче… Скоро в армию. Тебя-то не возьмут институтского…

Нет, не возьмут. За нашу фамилию старший брат отслужил.

Мы не развивали тему. Налили:

— На здоровье.

— На здоровье…

— Еще?

— Еще…

Пошли с Серегой на болото, на наши места. Вспоминали. Но несмотря на выпитое, разговор как-то не очень клеился. Серега все всматривался в меня:

— Ты какой-то совсем чужой стал, Колька…

— Брось. Какой еще такой чужой?

— Не знаю…

Наверное мы оба изменились. Он — в училище и на заводе. Я в Шольском и в институте.

Разошлись. Завернул к учителю Пойгу, но его дома не оказалось. Уехал в Шольский то ли по делам, то ли в больницу. Разминулись. Жаль, что не встретились, не поговорили.

Свадьбу Семена, как и положено в Чагудае, сыграли пьяно и весело. С неистовыми поцелуями и драками в доме культуры. С нечаянным поджогом тещиного дивана и искрящимся выбрасыванием его из окна. Смех сквозь слезы — Чагудай…

Время в свадебной суматохе пролетело мигом. Когда собирался обратно, брат с немного ошалевшими от начала семейной жизни глазами спросил:

— Ну, а у тебя как там, Колян? Есть невеста?

— Есть.

— Так привози.

Я посмотрел на мать. Она кивнула:

— Привози.

— Привезу как-нибудь.

Катю я привез через три года. Когда мы уже твердо были вместе. И повод показать ее своим был подходящий. Еще одна свадьба в Чагудае. Серегина.

Пока я учился, он отслужил. Вернулся. Снова пошел на завод. Там и нашел себе невесту. Как и у Семена — тоже с «вербовки».

Завод продолжал смешивать в себе всех поселковых. «Болото» и «вербовка» работали вместе, в одних цехах, в одних бригадах. Шли на работу и возвращались одной дорогой. Жили рядом. Ходили в гости. Вербованные женились на «болотных». «Болотные» — на вербованных. А их дети становились просто чагудайцами.

Получив письмо-приглашение от Сереги, я уговаривал Катю:

— Поедем. На болото сходим. В лес. Неужели тебе не интересно?

Что-то останавливало ее. Но в конце концов Катя все же качнула своими светлыми кудряшками:

— Ладно, ты мне уже все уши прожужжал про свой Чагудай. Брусника у вас самая вкусная в мире. Грибы — самые большие. Ребята — самые сильные…

— Ага, ага, ага…

Мы ехали весело. Шутили. Бесились. До Синей горки. Там на перроне Катя увидела несколько человек в серой одежде. Злыми глазами они царапали по окнам поезда.

— Кто это?

Я, не особенно беспокоясь, пожал плечами:

— Наверное, освободившиеся. Домой возвращаются.

— Какие освободившиеся?

— Сидят здесь на Синей горке, преступники наказание отбывают. Одна тюрьма для взрослых. Другая — для малолеток. Две тюрьмы с охраной и подсобными хозяйствами — это и есть вся Синяя горка…

Поезд тронулся. Какой-то фиксатый с синими от наколок руками подмигнул Кате. Она в ужасе отшатнулась от окна. И счастье этого урки, что поезд был на ходу. Иначе бы я выскочил, разлучил бы его с любимой фиксой.

И дальше мы ехали уже не так беззаботно. Катя стала какой-то задумчивой. И прыгать на повороте, где тропинка на Чагудай, где поезд сбавляет ход, она отказалась:

— Ненормальный.

— Да у нас все прыгают. Здесь же ближе.

— Значит все у вас ненормальные.

Кольцовка встретила очередью на последний сегодня автобус. Народ ругался, толкался. Доходило чуть ли не до драки.

Я оправдывался:

— Вообще-то здесь не всегда так. Бывает. Но не всегда. Не повезло просто сегодня…

Катя была в ужасе:

— Что же это… Мы же люди… Надо же уважать друг друга…

— Надо, — я как мог прикрывал ее спиной, плечами, — Как бы нам не остаться здесь до завтра…

Выстояли. Хотя и не на сидячих местах, но все-таки вырвались из Кольцовки.

В переполненном душном автобусе все опять толкались, ругались. Но уже вяло, устало. А Катя тихонько плакала мне в плечо:

— Какая дикость. Дикость…

Вот тебе и привез девушку отдохнуть-развлечься. Господи, а что она скажет о пьяной и веселой чагудайской свадьбе? С неистовыми поцелуями и драками…

Но оказывается, мы ехали не на свадьбу. За день до нашего приезда Серега погиб на заводе. Шел на обед к заводской столовой, а с борта поворачивающего перегруженного самосвала сорвалась металлическая чушка. Просто размазало Серегу.

Так что приехали мы на похороны.

Гроб у подъезда. Женский вой. Вдова-невеста в черной фате. Помянули. Все в том же доме культуры. Пьяно и невесело…