С кладбища мы шли с родителями по тропинке мимо болота. Из его глубины донесся рыкающий звук. Мама сказала:

— Чагудай Сему забрал. Сожрал и отрыгивает…

С болота пополз туман. Отец сел на берегу и молча уставился в приближающуюся белую волну. Как будто хотел, чтобы и его забрал Чагудай.

Мать трясла отца за плечи:

— Пойдем домой, пойдем.

Но отец как не слышал. Дышал часто-часто:

— Семка, Семка… Варя, Варя… Семка, Семка…

Я силой поднял отца с земли. Под руки повел обоих мотающихся из стороны в сторону родителей. Чагудай все рычал и рычал нам в след.

Мы шли по поселку. Поднимались домой по лестнице. Мимо квартиры, в которой жил Валерка. Его на следующий после драки день на милицейской машине увезли на станцию в Кольцовк. Оттуда — на поезде в тюрьму на Синюю горку.

Валерка был наказан. Вроде бы все правильно, по закону. Но я обещал себе убить Валерку, когда он вернется. А со мной будь, что будет. И в Чагудае, и в Шольском я считал Валеркин срок. Месяц. Два. Год. Три. Четыре…

Валерка не вернулся. Умер на Синей горке, не досидев и половины срока. Как Варя — от туберкулеза…

А в тот раз, вернувшись в Шольский с похорон Семена, я тут же помчался в Чагудай — Катя, покачивая на руках плачущую дочку, встретила меня на пороге словами:

— Позвонили с завода. Твой отец умер. Сердце…

Так, не раздеваясь, снова и поехал. И уже не было сил ни переживать, ни плакать.

Мать сказала:

— Вот и отца Чагудай забрал. Значит, и за мной скоро придет…

Я снова упрашивал, уговаривал ее:

— Поедем, поедем со мной в Шольский. Подлечишься там и хоть в конце своей жизни поживешь по-человечески…

Но она плакала:

— Ну куда, куда теперь я от них. Варя, Сема, Ваня…

Еще несколько лет промаялась она в Чагудае. Снова кладбище. На нем я мысленно поклялся Чагудаю: «Не будет здесь больше других могил Парфеновых! Не получишь!» Ни я, ни мои дети здесь не останутся.

Прошло девять дней. Думал попрощаться с родственниками и знакомыми, еще раз поклониться родным могилкам и если не на всегда, то уж очень надолго проститься с Чагудаем. Приехать сюда как-нибудь, когда он изменится. Не знаю, как и почему он может измениться. Но вдруг, вдруг люди здесь перестанут пить, болеть, ругаться, драться. Возьмут и обустроят в Чагудае новую больницу, дом культуры, новые дома. А в лесу — санаторий. Будут люди работать на заводе, а после культурно отдыхать. А их дети — нормально учиться. Здесь — в школе, в заводском училище. В Шольском — в институтах. И потом, не боясь за себя, за своих детей, будут возвращаться сюда, в родной Чагудай. И работать, и учить, и лечить, жить, жить, жить, долго, долго, долго, счастливо, счастливо, счастливо…

А может, будет и по-другому. Плюнут чагудайцы на это болото с его рудой и заводом. Плюнут и разойдутся искать счастья в других концах света. И найдут его. Не сошелся же на Чагудае свет клином. И тогда я приеду в пустой, заброшенный поселок. Посижу на тихом безлюдном кладбище…

Так я думал, собираясь домой в Шольский. Но не отпускал меня Чагудай от себя. Возникли проблемы с квартирой родителей. Как-то все сложно было с ней увязано между заводом, который строил дом, и поселком, который передавал под него землю. А тут вот еще один наследник, проживающий в Шольском, — я. И еще племянник — несовершеннолетний сын Семена, которого представляет Ольга.

Квартира должна была отойти в собственность завода. Наследники и поселок — получить компенсацию. Но, главное, по словам Брагина — представителя поселковой «управы», вся эта бумажная операция не могла обойтись без моего личного участия. При этом:

— Быстро никак не получится… Тут несколько месяцев, а то и лет разбираться надо. Да вы не волнуйтесь. Как будет все готово, мы вас письмом вызовем. Приедете, посмотрите, подпишете, и все…

В Шольском я бы просто поручил разбираться во всем этом адвокату. А здесь:

— Что вы? Только лично, лично…

Категорично.

Что ж делать. Сказал Ольге, чтобы она наведывалась в управу время от времени. Подталкивала Брагина, как могла. И уехал. Убежал.

Я не хотел возвращаться. Хотя бы еще несколько лет. Но надо было снова ехать. «…для окончательного решения…» Так было написано в официальном письме с обратным адресом: «Чагудай…»

— Надо ехать.

Тонкая и хрупкая вздохнула.

Я повторил:

— Надо ехать…

— Что ж…, — кивнула, — Раз надо…

И отвернулась. Потащила из кармана платочек.

Старший глянул вопросительно: «Не возьмешь с собой?»

«Не возьму».

В ногу вцепилась младшая, затараторила:

— Папка, папка, не уезжай… Папка, папка, возьми с собой… Папка, а что ты мне привезешь?…

Я поднял дочку на руки:

— Привезу, привезу…

— А что, что привезешь?

Тонкая и хрупкая, промокнув платочком глаза, грустно улыбнулась:

— Привези ей брусники. В Чагудае она такая большая и вкусная…