Повзрослев, я стала замечать слишком много общего между нами с Тиджеем. И в пятнадцать нашла в себе силы поговорить с Риком. Я скрыла это от мамы, ведь не хотела ее расстраивать. Он был удивлен, когда я пришла к нему, но все же не стал отрицать и подтвердил мои догадки. Тогда… моя жизнь перевернулась.

Я и так была достаточно закрыта на выражение эмоций, привыкла держать все в себе. Так было с того самого момента, как я впервые вышла на лед.

Мне не хотелось говорить о своих переживаниях из-за фигурного катания с мамой, ведь она бы начала волноваться. А я не из тех, кто любит, когда его жалеют или решают за него проблемы. А еще я очень хотела, чтобы родители мной гордились. Поэтому я никогда не плакалась. Не жаловалась. И не говорила о том, что устала. Да, я могла бы сказать об этом друзьям, но у меня их не было. В школе я появлялась редко, только в те интервалы, когда восстанавливалась после травм, а потому завести там друзей мне не удалось. На льду царила атмосфера бешеной конкуренции, поэтому и здесь дела обстояли так же. Я была сама по себе.

Поэтому после новости о Тиджее я и вовсе спряталась в скафандре. Чувства будто притупились еще сильнее.

Не подумайте, я не расстроилась, что Тиджей оказался моим настоящим отцом. Я любила его все сердцем. Он всегда был добр ко мне. И он не просто слышал меня, а действительно слушал. И одна часть меня была счастлива от мысли, что он мой папа, но другая… другая была в расстройстве оттого, что мне так долго лгали. Это было больно.

Когда мне исполнилось восемнадцать, родители, конечно же, рассказали мне правду. На тот момент я уже три года как знала об этом, поэтому с облегчением выдохнула, что больше не нужно делать вид, что я не в курсе. Моей реакции они тоже обрадовались, ведь к тому моменту я смогла все осознать и даже принять. Я видела, как это было важно для Тиджея – чтобы я смогла это принять. Принять его как отца. И конечно же, я не могла сказать ему, что мне больно из-за их лжи. Тиджей упомянул, что это была их с мамой договоренность: что до восемнадцатилетия я ничего не узнаю.

И сейчас, спустя годы, я понимаю, что они просто хотели меня уберечь. Никто не знает, как бы я отнеслась ко всему этому, если бы они рассказали мне обо всем раньше. И как бы это отразилось на наших отношениях с Риком.

К слову, с Риком мы по-прежнему поддерживаем связь. Я знаю, что он плохо относился к маме, поэтому никогда не приглашаю его на семейные праздники, но все равно благодарна ему за все, что он для меня делал. Несмотря на то что я не его биологический ребенок. После нашего разговора он тоже будто бы свободно выдохнул, а затем перебрался в Шотландию, где женился и смог начать новую жизнь.

Я тоже постаралась принять тот факт, что теперь буду называть Тиджея папой. Помню, когда это случилось в первый раз, на его глазах выступили слезы. Он улыбался так долго, что я действительно начала переживать за его лицевые нервы. А когда я сказала ему, что собираюсь сменить фамилию на его, он заплакал. Это было впервые, когда я видела его слезы.

Конечно, он будет все отрицать, ведь папа слишком крут для того, чтобы плакать. А помимо этих двух вещей – фамилии и «папы» – в наших отношениях ничего не изменилось. Тиджей был рядом с моего шестилетнего возраста. И каждый день каждого дня позволял мне чувствовать себя любимой дочерью.

Вот только я все еще помню, как три года скрывала в себе свою боль о том, что мне солгали. Хоть и сейчас я взрослая и прекрасно понимаю, почему они скрыли это от меня.

Так что мама права: никакой лжи. Ведь даже ложь во благо может нанести непоправимый урон.

– Я скажу ему, – прочистив горло, сообщаю маме спустя время.

– Ты долго молчала. Все в порядке?

– Да, – тихо подтверждаю.

– Точно?

Шумно выдыхаю в трубку.

– Точно.

– Ладно. Я тебя люблю, гномик.

– И я тебя, мам. И передай Лео, что у меня больше нет брата.

– Как скажешь, детка. – Слово «детка» она выделяет особой интонацией.

– Ужасно, мам!

Мама коротко смеется и отключается.

Закончив разговор, некоторое время я пытаюсь настроиться на звонок отцу. Не то чтобы я боялась его реакции. Просто… я знаю, что он очень переживает за меня. Всякий раз, когда я расстраиваюсь и недостаточно хорошо скрываю это, отец ходит весь на взводе. И мне не хочется, чтобы он лишний раз беспокоился о том, что происходит между мной и Гарретом.

Сделав глубокий вдох, я набираю его номер. Три гудка тянутся как целая вечность.

– Привет! – восклицаю я, когда папа принимает вызов.

– Привет, гномик, я сейчас на студии, немного занят. Что-то срочное?

Наверное, нужно не быть эгоисткой и попросить его перезвонить. Но вдруг за то время, что он будет добираться домой, кто-то расскажет ему о посте Гаррета? Тогда он будет расстроен. Так что лучше это сделаю я.

– Да.

– Так, ладно. Повиси пару минут, я нажму запись на паузу.

Пока он ставит телефон на режим удержания, я часто и коротко дышу. Нервно сминаю ткань халата, от чего шелк становится мятым. Мысленно даю себе подзатыльник и убираю пальцы с ткани, пытаясь разгладить ее ладонью. Сердце колотится все сильнее и сильнее с каждой секундой. Когда отец наконец возвращается к телефону, я едва не взрываюсь от ужаса.

– Что случилось, гномик?

Тяжело сглотнув, я вдруг понимаю, что должна быть честной с ним. Целиком и полностью.

– Я попросила Гаррета Пратта притвориться моим парнем.