– Портрет?

– Нет, – Айвангу покачал голвой, – е портретом будет трудно: материалу много надо, и красок онять же нет. Сделаю лицо Ленина из камня.

Он задумался и, щурясь, посмотрел в окно.

– Да, пожалуй, из камня, – повторил он, как бы разговаривая сам с собой. – Это будет хорошо. Разного камня у нас сколько хочешь… Только искать будет нелегко – все занесло снегом. Ачьыквын подойдет. Красивый камень. Спасибо тебе, Гена, помог мне. Я пойду.

– Постой, Айвангу, – остановил его Ронин. – Ты что, все это всерьез?

– Да, я решил это сделать.

– Ну, брат, ты того… – медленно проговорил радист. – Желаю тебе успеха.

Найти подходящий камень оказалось не так легко. Айвангу бродил по склонам гор, иногда рискуя сорваться вниз. Кое-где уже образовались толстые снежные козырьки, грозящие рухнуть при малейшем сотрясении воздуха. Айвангу проходил под ними затаив дыхание, даже боясь кашлянуть. Он откапывал из-под снега камни, сдувал с них порошу, подолгу разглядывал, отбирал и приносил домой. Попадались такие куски, которые приходилось везти на нарте. Скоро весь угол в яранге Сэйвытэгина оказался завален камнями.

Отец ворчал и пытался отговорить сына от его затеи: – И что тебе вздумалось такой труд на себя взять?

Айвангу отмалчивался. Он вдруг почувствовал, что разговаривать на эту тему ему становится все труднее и труднее. Он словно бы взял в руки что-то хрупкое и нежное и боится, чтобы кто-то не притронулся к нему и не раздавил даже словом.

Наконец подходящий камень был найден. Он стоял на виду, и Айвангу много раз проходил мимо него, не замечая. Он откопал его, погрузил на нарту и повез домой.

Пелагея Калиновна очень удивилась, когда Айвангу попросил у нее «все книги о Ленине».

Ученая старуха задумалась, посмотрела на полки.

– Есть Собрание сочинений, – сказала она. – Прости, но зачем тебе это понадобилось?

– Мне нужно много-много портретов посмотреть, – уклонился от ответа Айвангу. – Так, чтобы я мог видеть Ленина, как живого.

С помощью Пелагеи Калиновны и Льва Васильевича Айвангу набрал десятка полтора книг. Потом несколько дней ходил на полярную станцию, в школу – смотрел на портреты Ильича.

Камень стоял на китовом позвонке, а Айвангу еще не притрагивался к нему. Он чувствовал, что не может начать работу, пока сам явственно не увидит в камне дорогой ему образ. Пока камень перед ним был просто камнем – не стоило и браться за работу.

Долгими зимними вечерами он разглядывал портреты Ленина в книгах и журналах, ловил его взгляд, выражение лица. И однажды увидел Ленина. Живого, настоящего. Во сне. Ильич ходил по улицам Тэпкэна и вворачивал лампочки в патроны на столбах. Он был в торбасах и в расшитой нарядной кухлянке. За плечами болтался малахай, а на голову падали снежинки и таяли. Айвангу крикнул, чтобы Ленин надел малахай, и проснулся.

Стены яранги сотрясала пурга. В чоттагине клубком лежали собаки, они заворчали, когда Айвангу растолкал их, чтобы вытащить из-под них камень.

Еще не рассвело, а Айвангу уже трудился, отсекая от камня острые обломки. Он торопился, боясь, что живое лицо, которое он увидел, померкнет в памяти. Но этого не случилось. Наоборот, чем больше он вспоминал, чем больше думал о нем, тем явственней вставал перед ним образ Ильича, а в душе росло нетерпение скорее увидеть его воплощенным в камне.

Новость в Тэпкэне разносится, пожалуй, быстрее, чем по радио. Люди входили в ярангу Сэйвытэгина посмотреть, как Айвангу из камня высекает лицо человека. Раньше, когда он рисовал на моржовом клыке или вырезал из кости и дерева фигурки, он охотно показывал неоконченную работу. А тут он не решался, словно что-то мешало ему. Он выпросил у матери кусок пыжика и накрывал работу, когда кто-нибудь приходил.

– Зачем прячешь? – удивлялся любопытный Мынор. – Может быть, какой-нибудь совет дал бы.

– Пока не надо советов, – отказывался Айвангу и с нетерпением ждал, когда гости покинут чоттагин, чтобы заново приняться за работу.

С каждым днем все явственнее становился дорогой образ. Он с трудом выходил из камня, освобождаясь от него. В первую очередь Айвангу высек глаза, добрые, ласковые, слегка прищуренные. Они были очень знакомые, такие близкие и родные, что Айвангу казалось, что он их знает и видит давно, с самого детства.

Он не считал дней. С утра до позднего вечера он просиживал в холодном чоттагине и стучал по камню. Когда же глаза и руки утомлялись, он запрягал собак и уезжал на охоту. И даже там, в торосах, под шелест плывущих по разводью льдин он думал о своей работе.

Айвангу удивился, когда узнал, что прошел месяц. Работа подходила к концу.

Каждый раз, снимая пыжик с каменного бюста, Айвангу испытывал легкое волнение, как будто он ожидал увидеть нечто другое, что было до этого.

Последние дни он занимался поправками, подчисткой. Несколько раз он решал, что все уже готово и пора показать работу знающим людям, но вдруг ему становилось не по себе, и он еще раз откладывал, оттягивал время. И не потому, что бюст казался неоконченным. Он попросту не хотел расставаться с ним.