– Мы. Комсомольское поручение выполняли. Ты туда не ходи. Это не твое дело.

Старик поморгал узкими, без ресниц глазами и ничего не понял.

– Зачем же этот костер? Ночью? – пробормотал он.

– Ты же знаешь, у пионеров есть свой костер, – принялся растолковывать Мынор, – а это наш, комсомольский. Видел ты когда-нибудь пионерские костры?

– Видел, конечно, – ответил сторож, успокаиваясь. – Я-то думал, что это такое случилось. Странный обычай – ночной костер.

Сторож повернул обратно на свой пост, но навстречу уже выбегали охотники.

Айвангу узнал Кавье, вынырнувшего из темноты.

– Почему горит море? – крикнул он на ходу.

– Комсомольский костер горит, – ответил ему сторож. – Вот ребята зажгли.

Один за другим подходили взволнованные невыспавшиеся охотники, и скоро Мынор и Айвангу оказались в их тесном кольце. Мынор зашептал Кавье на ухо:

– Я вам говорю, как члену партии… Ночью мы с товарищем Айвангу выполнили комсомольское поручение. Снимали шаманские знаки с яранг. Костер, который сейчас догорает в море, – это конец религии в Тэпкэне. Мы надеемся, что вы нам поможете.

Айвангу никогда не видел таким растерянным самоуверенного и важного Кавье. Он с такой ненавистью посмотрел на Айвангу, что парень от неожиданности вздрогнул.

– Расходитесь, расходитесь, – важно, но тихо произнес Кавье. – Ребята поступили правильно. Так им было сказано свыше, – Кавье запрокинул голову к пылающему небу. – Из районного комитета.

– Они сожгли моих богов! – подал кто-то обиженный голос.

– Это нужно! – твердо сказал Кавье. – Мы боремся против шаманизма.

– Ничего себе борьба, – опять произнес кто-то из темноты. – Ночью, тайком, как воры…

– Кто это так говорит? – грозно спросил Кавье. – Или захотели в лагерь? Он тут, недалеко от нас.

Этот лагерь наводил ужас на всю окрестность. Там жил странный народ – убийцы, воры, насильники. Они, случалось, убегали из лагеря, грабили и жгли оленеводческие стойбища. Были, правда, там и другие люди…

Послышались удаляющиеся шаги. Через минуту на морском льду, покрытом толстым слоем снега, остались трое: Кавье, Мынор и Айвангу.

Мынор обратился к Кавье с каким-то вопросом, но тот ничего не ответил. Он круто повернулся и зашагал домой, тяжело дыша и бормоча под нос ругательства.

– Почему он такой сердитый? – удивился Мынор.

– Потому что у него дома, за портретом Ленина, спрятаны амулеты, – пояснил Айвангу.

– Что ты говоришь! – недоверчиво воскликнул Мынор.

– Спроси сам у него.

Через несколько дней в Тэпкэн примчался секретарь райкома комсомола Дима Комаров, молодой, розовощекий. Он собрал тэпкэнскую молодежь и обратился к ней с похвальной речью:

– Вы, ребята, настоящие комсомольцы! Я смотрю на вас и даже не могу представить, что ваши отцы и деды все еще верят в добрых и злых кэлэ, обращаются к богу по всякому поводу. Растет новое поколение чукчей, которое не будет знать, что такое шаман, яранга и разные дикие обычаи… Давайте немного помечтаем. Представим Тэпкэн так лет через двадцать, в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Ни одной яранги на всей косе. Вместо вельботов – большие промысловые суда, и вы на них, ребята, капитанами. Вся лагуна – лес мачт. А вокруг селения – сады. Фрукты. Не какой-нибудь там сухой компот, а настоящие плоды. Ну как, ребята, стоит для такой красоты потрудиться?

– Стоит! – громко сказал Мынор.

– Поэтому, – продолжал Дима, – надо решительно кончать с религиозными пережитками. Напрасно вы считаете, что эти ваши шаманские танцы под бубен и песни не имеют религиозной подкладки. Все в действительности идет от шаманства, и это давно доказано учеными. Какой же выход? Надо шире внедрять в ваш быт простые народные инструменты – гармонь, гитару, балалайку, учить людей нашим советским танцам.

Айвангу поднял руку.

– А как же песня Рэнто о Водопьянове? Ее хвалили даже в краевой газете. Он поет ее под шаманский бубен. А песни об охотниках и зверях, о жизни людей? Где же тут шаманство?

– Я не согласен с тобой, – возразил Дима Комаров. – Все это можно исполнять с помощью названных мной народных инструментов. Надо перестраиваться, товарищи. Ведь придет время, когда вы перейдете жить в настоящие большие дома, с окнами и печками. Неужели вы туда потащите старые обычаи, разные там бубны?

– Это трудно сделать, – задумчиво сказал Мынор. – Здесь так привыкли к нашим песням и танцам что без них жить не могут. Вот приедут гости – эскимосы Нуукэна, американцы, – что же мы, будем молчать?

– Вот-вот! – обрадованно поднял палец Комаров. – Пусть молодежь объявит бойкот отжившим песням и танцам. А одни старики, что они могут? Голосов-то у них нет. Понемногу и сойдет шаманство на нет.

Молча расходились озадаченные тэпкэнские комсомольцы с этого собрания. Они медленно брели по улице и обдумывали большую жизнь, которую нарисовал им Дима Комаров.

Айвангу мысленно представлял Тэпкэн далекого будущего. Уютно горят желтым светом окна клуба. Может быть, тогда будет другой клуб – огромное здание с большими окнами. Вместо раскатов бубнов несутся оттуда звуки гармошки и гитарный звон, а Рэнто, положив на колени инструмент, перебирает струны и поет о северо-восточном ветре. Тэпкэнские девушки пляшут, а им на балалайках подыгрывают Мынор, Айвангу и Кэлеуги.