Она все-таки думала о докторе… Плевать на номер телефона, но что если она упустила свой шанс? Он казался таким терпеливым и внимательным, в отличие от всех остальных… Может, ей следовало… В какой-то момент она чуть было… Она чувствовала себя такой усталой… Нужно было и ей положить локти на стол и рассказать ему правду. Сказать, что она теперь не ест — ну почти не ест, — потому что ее живот набит булыжниками. Что каждое утро, едва открыв глаза, она уже боится задохнуться, подавившись гравием. Что окружающий мир больше не имеет для нее никакого значения и каждый новый день кажется ей неподъемным грузом. И она начинает плакать. Не потому, что ей грустно, а для того, чтобы справиться со всем этим. Слезы — это ведь жидкость, они помогают переварить каменную дрянь, и тогда она снова может дышать.

Услышал бы он? Понял бы? Конечно. Потому-то она и промолчала.

Она не хотела кончить как мать. Отказывалась говорить о своих нервах. Стоит только начать, и бог весть куда это может завести. Далеко, слишком далеко, в пропасть, во мрак. Туда, куда она боялась заглядывать.

Врать — это сколько угодно, но только не оборачиваться.

Она зашла во «Franprix» в своем доме и заставила себя купить еду. Она сделала это в знак уважения к милому молодому врачу и в благодарность за смех Мамаду. Раскатистый смех этой женщины, дурацкая работа в Touclean, Бредарша, идиотские истории Карины, перебранки, перекуры, физическая усталость, их смех по поводу и без, их жалобы — все это помогало ей жить. Именно так — помогало жить.

Она несколько раз обошла магазин, прежде чем решилась наконец купить несколько бананов, четыре йогурта и две бутылки воды.

Она заметила парня из своего дома, высокого странного типа в очках, обмотанных лейкопластырем, и несуразных брюках, вел он себя странно, как инопланетянин. Он хватал что-нибудь с полки, тут же ставил обратно, снова хватал, качал головой и выскакивал из очереди перед самой кассой, чтобы вернуть товар на место. Однажды она видела, как он выскочил из магазина и тут же вернулся обратно, чтобы купить баночку майонеза, от которой отказался минутой раньше. Этот печальный клоун веселил окружающих, заикался в присутствии продавщиц и надрывал ей сердце.

Всякий раз когда они встречались на улице или во дворе, с ним обязательно что-нибудь происходило, что выбивало его из колеи. Вот и сейчас он стоял перед домофоном и тихо скулил.

— Что — то не так? — спросила она.

— Ах! Ох! Э-э-э! Извините! — Он в отчаянии заламывал руки. — Добрый вечер, мадемуазель, простите, что я… э-э… вам докучаю, я… Я ведь вам докучаю?

Это было просто ужасно. Камилла не знала, смеяться ей над этим человеком или пожалеть его. Болезненная застенчивость, витиеватая манера выражаться и размашистые жесты ужасно ее смущали.

— Нет-нет, все в порядке! Вы забыли код?

— Черт возьми, нет! Насколько мне известно… видите ли, я… я… я никогда не рассматривал проблему под таким углом… Боже мой, я…

— Возможно, код изменили?

— Вы думаете? — спросил он таким тоном, словно она сообщила ему, что близится конец света.

— Давайте проверим… Так… 342В7…

Замок щелкнул.

— Ох, как мне неловко… Я так смущен… Я… Но ведь я делал то же самое… Не понимаю…

— Все в порядке, — сказала она, толкая дверь.

Он резко взмахнул рукой, чтобы поверх ее руки тоже дотянуться до двери, не попал и сильно ударил ее сзади по голове.

— Какой ужас! Надеюсь, вам не больно? Как я неловок, умоляю вас извинить меня… Я…

— Все в порядке, — в третий раз повторила она. Он не двигался.

— Послушайте… — взмолилась она, — не могли бы вы убрать ногу, вы зажали мне щиколотку, ужасно больно…

Она засмеялась. На нервной почве.

Когда они оказались во внутреннем дворике, он ринулся вперед, к входной двери, чтобы распахнуть ее перед ней.

— Увы, мне не сюда… — Она сокрушенно покачала головой и махнула рукой в сторону.

— Вы живете во дворе?

— Вообще-то, нет… Скорее, под крышей.

— Вот как… Замечательно! — Он пытался освободить лямку сумки, обмотавшуюся вокруг латунной ручки. — Это… Это, должно быть, очень приятно…

— Ну… наверно… — Она поморщилась и стремительно пошла прочь. — Можно и так на это посмотреть…

— До свидания, мадемуазель, — крикнул он ей вслед, — и… поклонитесь от меня вашим родителям!

Ее родителям… Этот парень просто псих… Камилла вспомнила, что однажды ночью — она ведь обычно возвращалась домой среди ночи — встретила его во дворе в пижаме, охотничьих сапогах и с коробкой мясных котлет в руках. Он был совершенно не в себе и спросил, не видела ли она кошку. Камилла ответила, что кошку не встречала, и прошлась с ним по двору в поисках злополучного животного.

— Как она выглядит, эта кошка? — поинтересовалась она.

— Увы, я не знаю…

— Как не знаете, это же ваша кошка?