Шрифт:
Этот шутливый тон стоил ему нечеловеческих усилий.
— Я спрашивал сестру, она сказала, что операция прошла успешно. Теперь у тебя в ноге отличная железяка…
— Они отправят меня в приют…
— Вовсе нет! Что ты выдумываешь? Пробудешь здесь несколько дней и поедешь в санаторий. Это не богадельня, а больница, только поменьше этой. Они будут тебя обхаживать, поставят на ноги, а потом — хоп! — наша Полетта снова в своем саду.
— Сколько дней я там пробуду?
— Несколько недель… А дальше все будет зависеть от тебя… Придется постараться…
— Ты будешь меня навещать?
— А ты как думаешь? Ну конечно, я приеду, у меня ведь теперь шикарный мотоцикл, помнишь?
— Но ты не гоняешь слишком быстро?
— Да что-о-о ты, тащусь, как черепаха…
— Врун…
Она улыбалась сквозь слезы.
— Завязывай, ба, так нечестно, а то я сейчас сам завою…
— Только не ты. Ты никогда не плачешь… Не плакал, когда был совсем маленьким, даже когда вывихнул руку, и то не ревел, я ни разу не видела, чтобы ты пролил хоть одну слезинку…
— Все равно, кончай.
Он не осмелился взять ее за руку из-за трубок.
— Франк…
— Я здесь, бабуля…
— Мне больно.
— Так и должно быть, это пройдет, ты лучше поспи.
— Мне очень больно.
— Я скажу сестре перед уходом, попрошу, чтобы тебе помогли…
— Ты уже уезжаешь?
— Что ты, и не думаю.
— Поговори со мной. Расскажи о себе…
— Сейчас, только свет погашу… Слепит глаза…
Франк опустил штору, и выходившая на восток комната внезапно погрузилась в мягкий полумрак. Он передвинул кресло поближе к здоровой руке Полетты и взял ее руку в свои.
Сначала Франк с трудом подбирал слова, он никогда не умел поддержать разговор, а уж тем более рассказать о себе. Начал с пустяков — сообщил, какая в Париже погода и что над городом висит смог, и перешел на цвет своего «Судзуки», потом на меню своего ресторана и продолжал все в том же духе.
День клонился к вечеру, лицо бабушки стало почти умиротворенным, и Франк решился на более откровенные признания. Он рассказал ей, из-за чего расстался с подружкой, и сообщил имя своей новой пассии, похвалился профессиональными успехами и пожаловался на усталость… Потом стал изображать своего нового соседа, и бабушка тихонько засмеялась.
— Ты преувеличиваешь…
— Клянусь, что нет! Сама увидишь, когда приедешь к нам в гости…
— Но я совсем не хочу ехать в Париж…
— Ладно, тогда мы сами к тебе заявимся, а ты накормишь нас вкусным обедом!
— Ты думаешь?
— Конечно. Испечешь картофельный пирог…
— Только не это. Выйдет слишком по-деревенски…
Потом он рассказал ей об обстановке в ресторане и как орет иногда шеф, о том, как однажды к ним на кухню заявился с благодарностью министр, и о молодом Такуми, который стал так искусен. А потом рассказал ей о Момо и госпоже Мандель. И наконец замолчал, прислушиваясь к дыханию Полетты, — понял, что она заснула, и бесшумно встал.
Он был уже в дверях, когда она окликнула его:
— Франк…
— Да?
— Знаешь, я ведь ничего не сообщила твоей матери…
— И правильно сделала.
— Я…
— Тсс, теперь спи — чем больше будешь спать, тем скорее встанешь на ноги.
— Я правильно поступила?
Он кивнул и приложил палец к губам.
— Да. А теперь спи…
После полумрака палаты свет неоновых ламп в коридоре ослепил его, и он не сразу сориентировался, куда идти. Знакомая медсестра перехватила его в коридоре.
Она предложила ему присесть, взяла историю болезни Полетты Лестафье и стала задавать обычные уточняющие вопросы, но Франк не реагировал.
— С вами все в порядке?
— Устал…
— Вы что-нибудь ели?
— Нет, я…
— Подождите, сейчас мы это поправим.
Она достала из ящика банку сардин и пачку печенья.
— Подойдет?
— А как же вы?
— Не беспокойтесь! Смотрите, у меня здесь гора печенья. Хотите красного вина?
— Нет, спасибо. Куплю колу в автомате…
— А я выпью, но это между нами, ладно?
Франк заморил червячка, ответил на все вопросы и собрался уходить.
— Она жалуется на боль…
— Завтра станет легче. В капельницу добавили противовоспалительное, утром ей будет лучше…
— Спасибо.
— Это моя работа.
— Я о сардинах…
Он доехал очень быстро, рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку, чтобы не разрыдаться. Только не сейчас. Он так долго держался… Продержится еще немного…