Шрифт:
– Не волнуйся!
– сказала Кольке его заступница.
– Почему ты так волнуешься? У меня мама - медработником… Я думаю, что у тебя невроз.
Стараясь не волноваться, Колька заспешил, забормотал, но понемногу пришел в себя и дочитал присягу вполне удовлетворительно.
– Все понял?
– спросил Костя.
– Конечно, конечно!
– заторопился Колька.
– Будешь выполнять по-фронтовому?
– Малышок, честное слово! Ты напрасно спрашиваешь. Ты же понимаешь!… - И его глаза быстро заморгали.
– Распишись!
Колька сделал это с таким видом, будто дал расписку в получении всех богатств мира. Костя протянул ему руку.
– Поздоровайся и ты с ним, Севолод, - сказал он.
Так Колька Глухих стал членом первой фронтовой бригады. Тотчас же Костя стал объяснять Кольке его обязанности, и великий конспиратор ловил каждое слово, каждое движение на лету, потому что он, по правде сказать, был сообразительным. Кроме того, он понимал, что либо станет гвардейцем трудового фронта, либо… Даже не хотелось думать, что будет, если он не удержится за колоннами.
Катя прожила десять дней в лесничестве, недалеко от города, и это были смешные дни. Ее поили молоком, заставляли дышать свежим воздухом, и тетя, у которой не было детей, все уговаривала Катю совсем перебраться к ней. Потом Катя рассказывала, что в доме лесничего часы стояли, хотя маятник качался; что же касается календаря, то его совсем не было. Она скучала и в солнечные дни ходила на Ермакову гору. Отсюда она видела родной город. Сидя на камне, Катя думала обо всем сразу: о заводе, о папе, о Нине Павловне и о своей бригаде. Да, о своей бригаде, потому что она даже не могла представить, как можно жить без своей бригады. Если бы Катя знала, что бригада тоже не хочет расстаться со своей лучшей работницей, она, наверное, побежала бы в город, не попрощавшись с тетей.
На заводе время тоже вело себя странно. Часы, минуты и секунды таяли незаметно. Сначала Костя думал, что это спешат часы и гудки, но нет, - это спешило время. Одно дело подгоняло другое и приводило за собой третье. Приказ директора был выполнен - еще три «Буша» переселились за колонны. Герасим Иванович помогал Косте налаживать участок. Надо было покрасить «Буши», подумать об инструменте, проследить, как электрики подключают новые станки к энергии, и главное - надоедать инструментальщикам, чтобы они без задержек смастерили оснастку для отделочного станка по чертежам Павла Петровича.
На самого Павла Петровича полагаться не приходилось: он готовил подарок к Первому мая - цельнометаллический транспортер для «рюмок», заказанный Ниной Павловной, - и почти не выходил из термического цеха.
Голова Кости была занята хозяйственными заботами, и почти всю программу везли Леночка и Сева. Это было нелегко, но они справлялись и не жаловались на усталость.
Возле доски показателей висел красиво написанный договор, скрепленный подписями Мингарея и Кости. Бригаде не приходилось краснеть перед этим договором: каждый день она давала сто шестьдесят -«труб» - двести процентов общебригадной нормы.
Теперь уже все бригады молодежного цеха соревновались с молодежными бригадами Северного Полюса. Завкомовскому художнику приходилось писать много «молний» о высокой выработке, Зиночка Соловьева увозила самые хорошие «молнии» на филиал, а Миша Полянчук привозил с филиала ответные «молнии» и часто бывал за колоннами.
Праздник приближался. За колоннами снова появился рыжебородый фотограф. Он сказал:
– Здравствуйте, старые знакомые!… Культурно, культурно!
– раздвинул штатив, привинтил фотоаппарат, нацелил его на стеллаж против окна и распорядился: - Подходите, ребята, один за другим, садитесь перед аппаратом. Улыбаться можно, шевелиться нельзя. Снимать буду без магния, с выдержкой…
Он сфотографировал Костю, Леночку, Севу и похвалил их за выдержку.
– А где та девочка?
– спросил он.
– Такая белокурая, синеглазая, хорошенькая. Кажется, Катя… Да, совершенно точно: Катя Галкина, У меня отличнейшая память.
Леночка тотчас же объяснила:
– Она болеет, но скоро совсем поправится. Она заболела от вас, когда вы приходили нас снимать и расстроили ее, потому что спросили об отце…
Узнав, что случилось с Катей, фотограф опечалился:
– Никогда себе не прощу, что огорчил ее. Очень, очень жаль…
– Ей тоже будет жаль, что вы ее не сняли, - вежливо сказала Леночка.
– Ну ничего, она есть на общем снимке вашей бригады, и я постараюсь сделать портрет получше… Простить себе не могу, что завел с ней разговор о папаше…
Дня через три Леночка после обеда влетела за колонны с воплем:
– Мальчики, нас вывесили! Идите посмотреть! Там столько народу!
В садике возле заводоуправления появилось прекрасное сооружение. Это была витрина в виде развернутой книги, установленная на четырех столбах. Наверху блестели буквы из нержавеющей стали: «Доска Почета», а из-за стекла на зрителей глядели фотографии знакомых людей. Сначала шли портреты взрослых Стахановцев, инженеров, техников, а потом - молодых, и на первом месте - Кости, Леночки, Кати и Севы. Возле доски Почета было людно; зрители обсуждали, кто получился хорошо, а кто - не похоже на себя.